Юлиан Семенов

Семнадцать мгновений весны

ВСЕ ЛИ ГОТОВО В БЕРНЕ?

— Как себя чувствует ваш шеф? — спросил высокий. — Здоров?
— Да, — улыбнулся Плейшнер. — Все в порядке.
— Хотите кофе?
— Спасибо. С удовольствием.
Мужчина ушел на кухню и спросил оттуда:
— У вас надежная крыша?
— А я живу на втором этаже, — не поняв жаргона, ответил Плейшнер.
Гестаповец усмехнулся, выключая кофейную мельницу: он был прав, к нему пришел дилетант, добровольный помощник — «крыша» на сленге разведчиков всего мира означает «прикрытие».
«Только не надо торопиться, — сказал он себе, — старик у меня в кармане. Он все выложит, только надо с ним быть поосторожнее…»
— Такого в Германии нет, — сказал он, подвигая Плейшнеру чашку с кофе. — Эти сволочи поят народ бурдой, а здесь продают настоящий бразильский.
— Забытый вкус, — отхлебнув маленький глоток, согласился Плейшнер. — Я не пил такого кофе лет десять.
— Греки научили меня запивать крепкий кофе водой. Хотите попробовать?
Плейшнера сейчас все веселило, он ходил легко, и думал легко, и дышал легко. Он рассмеялся:
— Я ни разу не пил кофе с водой.
— Это занятно: контраст температуры и вкуса создает особое ощущение, и меньше нагрузка на сердце.
— Да, — сказал Плейшнер, отхлебнув глоток воды, — очень интересно.
— Что он просил передать мне на словах?
— Ничего. Только эту ампулу.
— Странно.
— Почему?
— Я думал, он скажет мне, когда его ждать.
— Он об этом ничего не говорил.
— Между прочим, я не спросил вас: как с деньгами?
— У меня есть на первое время.
— Если вам понадобятся деньги, заходите ко мне, и я вас ссужу. Много, конечно, я не смогу вам дать, но для того чтобы как-то продержаться… Вы, кстати, смотрели: хвоста не было?
— Хвоста? Это что — слежка?
— Да.
— Знаете, я как-то не обращал внимания.
— А вот это неразумно. Он не проинструктировал вас на этот счет?
— Конечно, инструктировал, но я почувствовал себя здесь за многие годы, особенно после концлагеря, на свободе и опьянел. Спасибо, что вы напомнили мне.
— Об этом никогда нельзя забывать. Особенно в этой нейтральной стране. Здесь хитрая полиция… Очень хитрая полиция. У вас ко мне больше ничего?
— У меня? Нет, ничего…
— Давайте ваш паспорт.
— Он сказал мне, чтобы я паспорт всегда держал при себе.
— Он говорил вам, что теперь вы поступите в мое распоряжение?
— Нет.
— Хотя правильно, это — в телеграмме, которую вы передали. Мы подумаем, как правильнее построить дело. Вы сейчас…
— Вернусь в отель, лягу в кровать и стану отсыпаться.
— Нет… Я имею в виду… Ваша работа…
— Сначала выспаться, — ответил Плейшнер. — Я мечтаю спать день, и два, и три, а потом стану думать о работе. Все рукописи я оставил в Берлине. Впрочем, я помню свои работы почти наизусть.
Гестаповец взял шведский паспорт Плейшнера и небрежно бросил его на стол.
— Послезавтра в два часа придете за ним, мы сами сделаем регистрацию в шведском посольстве. Точнее сказать, постараемся сделать: шведы ведут себя омерзительно — чем дальше, тем наглее.
— Кто? — не понял Плейшнер.
Гестаповец закашлялся — он сбился с роли и, чтобы точнее отыграть свой прокол, закурил сигарету и долго пускал дым, прежде чем ответить.
— Шведы в каждом проехавшем через Германию видят агента нацистов. Для этих сволочей неважно, какой ты немец — патриот, сражающийся с Гитлером, или ищейка из гестапо.
— Он не говорил мне, чтобы я регистрировался в консульстве…
— Это все в шифровке.
«Его хозяин в Берлине, — думал гестаповец, — это ясно, ведь он сказал, что там остались его рукописи. Значит, мы получаем человека в Берлине… Это удача. Только не торопиться, — повторял он себе, — только не торопиться».
— Ну, я благодарен вам, — сказал Плейшнер, поднимаясь. — Кофе действительно прекрасен, а с холодной водой — тем более.
— Вы уже сообщили ему о том, что благополучно устроились, или хотите, чтобы это сделал я?
— Вы может сделать это через своих товарищей?
«Коммунист, — отметил для себя гестаповец. — Это интересно, черт возьми!»
— Да, я сделаю это через товарищей. А вы, со своей стороны, проинформируйте его. И не откладывайте.
— Я хотел это сделать сегодня же, но нигде не было той почтовой марки, которую я должен наклеить на открытку.
— Послезавтра я приготовлю для вас нужную марку, если ее нет в продаже. Что там должно быть изображено?
— Покорение Монблана… Синего цвета. Обязательно синего цвета.
— Хорошо. Открытка у вас с собой?
— Нет. В отеле.
— Это плохо. Нельзя ничего оставлять в отеле.
— Что вы, — улыбнулся Плейшнер, — это обычная открытка, я купил в Берлине десяток таких открыток. А текст я запомнил, так что никакой оплошности я не допустил…
Пожимая в прихожей руку Плейшнера, человек сказал:
— Осторожность и еще раз осторожность, товарищ. Имейте в виду: здесь только кажущееся спокойствие.
— Он предупреждал меня. Я знаю.
— На всякий случай оставьте свой адрес.
— «Вирджиния». Пансионат «Вирджиния».
— Там живут американцы?
— Почему? — удивился Плейшнер.
— Английское слово. Они, как правило останавливаются в отелях со своими названиями.
— Нет. По-моему, там нет иностранцев.
— Это мы проверим. Если увидите меня в вашем пансионате, пожалуйста, не подходите ко мне и не здоровайтесь — мы не знакомы.
— Хорошо.
— Теперь так… Если с вами произойдет что-то экстраординарное, позвоните по моему телефону. Запомните? — И он два раза произнес цифры.
— Да, — ответил Плейшнер, — у меня хорошая память. Латынь тренирует память лучше любой грамматики.
Выйдя из парадного, он медленно перешел улицу. Старик в меховом жилете закрывал ставни своего зоомагазина. В клетках прыгали птицы. Плейшнер долго стоял возле витрины, рассматривая птиц.
— Хотите что-нибудь купить? — спросил старик.
— Нет, просто я любуюсь вашими птицами.
— Самые интересные у меня в магазине. Я поступаю наоборот. — Старик был словоохотлив. — Все выставляют на витрине самый броский товар, а я считаю, что птицы — это не товар. Птицы есть птицы. Ко мне приходят многие писатели: они сидят и слушают птиц. А один из них сказал: «Прежде чем я опущусь в ад новой книги, как Орфей, я должен наслушаться самой великой музыки — птичьей. Иначе я не смогу спеть миру ту песню, которая найдет свою Эвридику…»
Плейшнер вытер слезы, внезапно появившиеся у него в глазах, и сказал, отходя от витрины:
— Спасибо вам.

12.3.1945 (02 ЧАСА 41 МИНУТА)

— Почему нельзя включать свет? Кого вы испугались? — спросил Штирлиц.
— Не вас, — ответил Холтофф.
— Ну, пошли на ощупь.
— Я уже освоился в вашем доме. Здесь уютно и тихо.
— Особенно когда бомбят, — хмыкнул Штирлиц. — Поясница болит смертельно — где-то меня здорово просквозило. Сейчас я пойду в ванную за аспирином. Садитесь. Дайте руку — здесь кресло.
Штирлиц зашел в ванную и открыл аптечку.
— Я вместо аспирина выпью в темноте слабительное, — сказал он, вернувшись в комнату, давайте опустим шторы, они у меня плотные, и зажжем камин.
— Я пробовал опустить шторы, но они у вас с секретом.
— Да нет, просто там зацепляются кольца за дерево. Сейчас я все сделаю. А что случилось, старина? Кого вы так боитесь?
— Мюллера.
Штирлиц занавесил окна и попытался включить свет. Услыхав, как щелкнул выключатель, Холтофф сказал:
— Я вывернул пробки. Очень может статься, у вас установлена аппаратура.
— Кем?
— Нами.
— Смысл?
— Вот за этим я к вам и пришел. Разводите свой камин и садитесь — у нас мало времени, а обсудить надо много важных вопросов.
Штирлиц зажег сухие дрова. В камине загудело; это был какой-то странный камин: сначала он начинал гудеть и, только нагревшись как следует, затихал.
— Ну, — сев в кресло, ближе к огню, спросил Штирлиц. — Что там у вас, дружище?
— У меня? У меня ничего. А вот что будете делать вы?
— В принципе?
— И в принципе…
— В принципе я рассчитывал принять ванну и завалиться спать. Я продрог и смертельно устал.
— Я пришел к вам как друг, Штирлиц.
— Ну хватит, — поморщился Штирлиц. — Что вы, словно мальчик, пускаете туман? Выпить хотите?
— Хочу.
Штирлиц принес коньяк, налил Холтоффу и себе. Они молча выпили.
— Хороший коньяк.
— Еще? — спросил Штирлиц.
— С удовольствием.
Они выпили еще раз, и Холтофф сказал, хрустнув пальцами:
— Штирлиц, я в течение этой недели занимался вашим делом.
— Не понял.
— Мюллер поручил мне негласно проверить ваше дело с физиками.
— Слушайте, вы что-то говорите со мной загадками, Холтофф! Какое отношение ко мне имеет арестованный физик? Отчего вы негласно проверяли мои дела и зачем Мюллер ищет на меня улики?
— Я не могу вам этого объяснить, оттого что сам ни черта толком не понимаю. Я знаю только, что вы — под колпаком.
— Я? — поразился Штирлиц. — Это ж идиотизм! Или наши шефы потеряли головы в этой суматохе?
— Штирлиц, вы сами учили меня аналитичности и спокойствию.
— Это вы меня призываете к спокойствию? После того, что сказали мне? Да, я неспокоен. Я возмущен. Я сейчас поеду к Мюллеру…
— Он спит. И не торопитесь ехать к нему. Сначала выслушайте меня. Я расскажу вам, что мне удалось обнаружить в связи с делом физиков. Этого я пока что не рассказывал Мюллеру, я ждал вас.
Штирлиц нужно было мгновенье, чтобы собраться с мыслями и перепроверить себя: не оставил ли он хоть каких-то, самых на первый взгляд незначительных, компрометирующих данных — в вопросах, в форме записи ответов, в излишней заинтересованности деталями.
«Как Холтофф поведет себя? — думал Штирлиц. — Прийти и сказать, что мной негласно занимаются в гестапо — дело, пахнущее для него расстрелом. Он убежденный наци, что с ним стало? Или он щупает меня по поручению Мюллера? Вряд ли. Здесь нет их людей, они должны понимать, что после таких разговоров мне выгоднее скрыться. Сейчас не сорок третий год, фронт рядом. Он пришел по собственной инициативе? Хм-хм… Он не так умен, чтобы играть серьезно. Хотя отменно хитер. Я не очень понимаю такую наивную хитрость, но именно такая наивная хитрость может переиграть и логику, и здравый смысл».
Штирлиц поворошил разгоравшиеся поленца и сказал:
— Ну, валяйте.
— Это все очень серьезно.
— А что в этом мире несерьезно?
— Я вызвал трех экспертов из ведомства Шумана.
Шуман был советником вермахта по делам нового оружия, его люди занимались проблемами расщепления атома.
— Я тоже вызывал экспертов оттуда, когда вы посадили Рунге.
— Да. Рунге посадили мы, гестапо, но отчего им занимались вы, в разведке?
— А вам непонятно?
— Нет. Непонятно.
— Рунге учился во Франции и в Штатах. Разве трудно догадаться, как важны его связи там? Нас всех губит отсутствие дерзости и смелости в видении проблемы. Мы боимся позволить себе фантазировать. От и до, ни шага в сторону. Вот наша главная ошибка.
— Это верно, — согласился Холтофф. — Вы правы. Что касается смелости, то я спорить не стану. А вот по частностям готов поспорить. Рунге утверждал, что надо продолжать заниматься изучением возможностей получения плутония из высокорадиоактивных веществ, а именно это вменялось ему в вину его научными оппонентами. Именно они и написали на него донос, я заставил их в этом признаться.
— Я в этом не сомневался.
— А вот теперь наши люди сообщили из Лондона, что Рунге был прав! Американцы и англичане пошли по его пути! А он сидел у нас в гестапо!
— У нас в гестапо, — поправил него Штирлиц. — У вас, Холтофф. Не мы его брали, а вы. Не мы утверждали дело, а вы: Мюллер и Кальтенбруннер. И не у меня, и не у вас, И не у Шумана бабка — еврейка, а у него, и он это скрывал…
— Да пусть бы у него и дед был трижды евреем! — взорвался Холтофф. — Неважно, кто был его дед, если он служил нам, и служил фанатично! А вы поверили негодяям!
— Негодяям?! Старым членам движения? Проверенным арийцам? Физикам, которых лично награждал фюрер?
— Хорошо, хорошо. Ладно… Все верно. Вы правы. Дайте еще коньяку.
— Пробки вы не выбросили?
— Пробка у вас в левой руке, Штирлиц.
— Я вас спрашиваю о пробках электрических.
— Нет. Они там, в столике, возле зеркала.
Холтофф выпил коньяк залпом, резко запрокинув голову.
— Я стал много пить, — сказал он.
— Хотел бы я знать, кто сейчас пьет мало?
— Те, у кого нет денег, — пошутил Холтофф. — Несчастные люди.
— Кто-то сказал, что деньги — это отчеканенная свобода.
— Это верно, — согласился Холтофф. — Ну, а как вы думаете, что решит Кальтенбруннер, если я доложу ему результаты проверки?
— Сначала вы обязаны доложить о результатах своей проверки Мюллеру. Он давал приказ на арест Рунге.
— А вы его вели, этого самого Рунге.
— Я его вел, это точно — по указанию начальства, выполняя приказ.
— И если бы вы отпустили его, тогда мы уже полгода назад продвинулись бы далеко вперед в создании оружия возмездия.
— Вы можете это доказать?
— Я это уже доказал.
— И с вами согласны все физики?
— Большинство. Большинство из тех, кого я вызвал для бесед. Так что же может быть с вами?
— Ничего, — ответил Штирлиц. — Ровным счетом ничего. Результат научного исследования подтверждается практикой. Где эти подтверждения?
— Они у меня. В кармане.
— Даже так?
— Именно так. Я кое-что получил из Лондона. Самые свежие новости. Это смертный приговор вам.
— Чего вы добиваетесь, Холтофф? Вы куда-то клоните, а куда?
— Я готов повторить еще раз: вольно или невольно, но вы, именно вы, сорвали работу по созданию оружия возмездия. Вольно или невольно, но вы, именно вы, вместо того, чтобы опросить сто физиков, ограничились десятком, и, основываясь на их показаниях — а они были заинтересованы в изоляции Рунге, — способствовали тому, что путь Рунге был признан вражеским и неперспективным!
— Значит, вы призываете меня не верить истинным солдатам фюрера, тем людям, которым верят Кейтель и Геринг, а стать на защиту человека, выступавшего за американский путь в изучении атома?! Вы меня к этому призываете? Вы призываете меня верить Рунге, которого арестовало гестапо — а гестапо зря никого не арестовывает, — и не верить тем, кто помогал его разоблачению?!
— Все выглядит логично, Штирлиц. Я всегда завидовал вашему умению выстраивать точную логическую направленность: вы бьете и Мюллера, который приказал арестовать Рунге, и меня, который защищает еврея в третьем колене, и становитесь монументом веры на наших костях. Ладно. Я вам аплодирую, Штирлиц. Я не за этим пришел. Рунге — вы позаботились об этом достаточно дальновидно — хотя и сидит в концлагере, но живет там в отдельном коттедже городка СС и имеет возможность заниматься теоретической физикой. Штирлиц, сейчас я вам скажу главное: я попал в дикий переплет… Если я доложу результаты проверки Мюллеру, он поймет, что у вас есть оружие против него. Да, вы правы, именно он дал приказ взять Рунге. Если я скажу ему, что результаты проверки против вас, это и его поставит под косвенный удар. А на меня: как это ни смешно, обрушатся удары с двух сторон. Меня ударят и Мюллер, и вы. Он — оттого что все мои доводы надо еще проверять и перепроверять, а вы… Ну, вы уже рассказали, как примерно вы станете меня бить. Что мне, офицеру гестапо, делать? Подскажите вы, офицер разведки.
«Вот он куда ведет, — понял Штирлиц. — Провокация или нет? Если он меня провоцирует, тогда ясно, как следует поступить. А если он приглашает меня «к танцу»? Вот-вот они побегут с корабля. Как крысы. Он не зря сказал про гестапо и разведку. Так. Ясно. еще рано отвечать. Еще рано».
— Какая разница, — пожал плечами Штирлиц. — Гестапо или разведка? Мы в общем-то, несмотря на трения, делаем одно и то же дело.
— Одно, — согласился Холтофф. — Только мы славимся в мире, как палачи и громилы, мы, люди из гестапо, а вы — ювелиры, парфюмеры, вы — политическая разведка. Вы нужны любому строю и любому государству, а мы принадлежим только рейху: с ним мы или поднимемся, или исчезнем…
— Вы спрашиваете меня, как поступить?
— Да.
— Ваши предложения?
— Сначала я хочу выслушать вас.
— Судя по тому, как вы выворачивали пробки и как вы просили меня опустить шторы…
— Шторы предложили опустить вы.
— Да? Черт возьми, мне казалось, что это ваше предложение… Ладно, не в этом суть. Вы хотите уйти из игры?
— У вас есть «окна» на границе?
— Допустим.
— Если мы уйдем втроем к нейтралам?
— Втроем?
— Да. Именно втроем: Рунге, вы и я. Мы спасем миру великого физика. Здесь его спас я, а организовали бегство вы. А? И учтите: под колпаком вы, а не я. А вы знаете, что значит быть под колпаком у Мюллера. Ну? Я жду ответа.
— Хотите еще коньяку?
— Хочу.
Штирлиц поднялся, не спеша подошел к Холтоффу, тот протянул рюмку, и в этот момент Штирлиц со всего размаха ударил Холтоффа по голове тяжелой граненой бутылкой. Бутылка разлетелась, темный коньяк полился по лицу Холтоффа.
«Я поступил правильно, — рассуждал Штирлиц, выжимая акселератор «хорьха». — Я не мог поступить иначе. Даже если он пришел ко мне искренне — все равно я поступил верно. Проиграв в частном, я выиграл нечто большее: полное доверие Мюллера».
Рядом, привалившись к дверце, обтянутой красной кожей, полулежал Холтофф. Он по-прежнему был без сознания.
Холтофф, когда говорил, что Мюллер сейчас спит, был не прав. Мюллер не спал. Он только что получил сообщение из центра дешифровки: те цифры, которые составляли основу шифра русской радистки, совпадали с шифром, полученным от людей, севших на конспиративную квартиру русского разведчика в Берне. Таким образом, предположил Мюллер, русский резидент начал искать новую связь, либо решив, что его радисты погибли во время бомбежки, либо почувствовав, что с ними что-то случилось. При этом Мюллер старался все время выводить за скобки эти злосчастные отпечатки пальцев на русском передатчике и на трубке телефона специальной связи с Борманом. Но чем настойчивее он выводил это за скобки, тем больше злосчастные отпечатки мешали ему думать. За двадцать лет работы в полиции у него выработалось особое качество: он поначалу прислушивался к чувству, к своей интуиции, а уже после перепроверял это свое ощущение аналитической разработкой факта. Он редко ошибался: и когда служил Веймарской республике, избивая демонстрации нацистов, и когда перешел к нацистам и стал сажать в концлагеря лидеров Веймарской республики, и когда он выполнял все поручения Гиммлера, и позже, когда он начал тяготеть к Кальтенбруннеру, — чутье не подводило его. Он понимал, что Кальтенбруннер вряд ли забыл поручение, связанное со Штирлицем. Значит, что-то случилось, и, видимо, на высоком уровне. Но что случилось и когда — Мюллер не знал. поэтому-то он и поручил Холтоффу поехать к Штирлицу и провести «спектакль»: если Штирлиц назавтра пришел бы к нему и рассказал о «поведении» Холтоффа, он мог бы спокойно положить дело в сейф, считая его законченным. Если бы Штирлиц согласился на предложение Холтоффа — тогда он мог бы с открытыми картами идти к Кальтенбруннеру и докладывать ему «дело», опираясь на данные своего сотрудника.
«Так… — продолжал думать он. — Ладно. Дождемся Холтоффа, там будет видно. Теперь о русской пианистке. Видимо, после того, как ее шеф начал искать связь через Швейцарию, к девке можно применить наши методы, а не душеспасительные беседы Штирлица. Не может быть, чтобы она была просто орудием в руках у своих шефов. Она что-то должна знать. Практически она не ответила ни на один вопрос. А времени нет. И ключ от шифра, который пришел из Берна, тоже может быть у нее в голове. Это наш последний шанс».
Он не успел додумать: дверь отворилась и вошел Штирлиц. Он держал под руку окровавленного Холтоффа — его запястья были стянуты за спиной маленькими хромированными наручниками.
В дверях Мюллер заметил растерянное лицо своего помощника Шольца и сказал:
— Вы с ума сошли, Штирлиц.
— Я в своем уме, — ответил Штирлиц, брезгливо бросая в кресло Холтоффа. — А вот он либо сошел с ума, либо стал предателем.
— Воды, — разлепил губы Холтофф. — Дайте воды!
— Дайте ему воды, — сказал Мюллер. — Что случилось, объясните мне толком.
— Пусть сначала он все объяснит толком, — сказал Штирлиц. — А я лучше все толком напишу.
Он дал Холтоффу выпить воды и поставил стакан на поднос, рядом с графином.
— Идите к себе и напишите, что считаете нужным написать, — сказал Мюллер. — Когда вы сможете это сделать?
— Коротко — через десять минут. Подробно — завтра.
— Почему завтра?
— Потому что сегодня у меня есть срочные дела, которые я обязан доделать. Да и потом, он раньше не очухается. Разрешите идти?
— Да. Пожалуйста, — ответил Мюллер.
И Штирлиц вышел. Мюллер освободил запястья Холтоффа от наручников и задумчиво подошел к столику, на котором стоял стакан. Осторожно взяв двумя пальцами стакан, Мюллер посмотрел на свет. Явственно виднелись отпечатки пальцев Штирлица. Он был в числе тех, у кого еще не успели взять отпечатки пальцев. Скорее повинуясь привычке доводить все дела до конца, чем подозревая именно Штирлица, Мюллер вызвал Шольца и сказал:
— Пусть срисуют пальцы с этого стакана. Если буду спать, будить не надо. По-моему, это не очень срочно.
Данные экспертизы ошеломили Мюллера. Отпечатки пальцев, оставленные на стакане Штирлицем, совпадали с отпечатками пальцев на телефонной трубке и — что самое страшное — с отпечатками пальцев, обнаруженными на русском радиопередатчике…
«Лично рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.
Мой дорогой рейхсфюрер!
Только вечером я вернулся к себе в ставку из Швейцарии.
Вчера я и Дольман, взяв с собой итальянских повстанцев-националистов Парри и Усмияни, выехали в Швейцарию. Переход границы был подготовлен самым тщательным образом. В Цюрихе Парри и Усмияни были помещены в Гирсланденклиник, один из фешенебельных госпиталей в пригороде. Оказывается, Даллеса и Парри связывает давняя дружба: видимо, американцы готовят свой состав будущего итальянского кабинета, осиянного славой партизан, не коммунистов, а скорее монархистов, яростных националистов, разошедшихся с дуче лишь в последнее время, когда наши войска были вынуждены войти в Италию.
Гюсман приехал за нами и отвез к Даллесу, на его конспиративную квартиру. Даллес уже ждал нас. Он был сдержан, но доброжелателен. Даллес, возле окна, против света, долго хранил молчание. Первым заговорил Геверниц.
Он спросил меня: «Не вы ли помогли освободить по просьбе Матильды Гедевильс итальянца Романо Гуардини?» Я ничего не ответил определенно, потому что эта фамилия не удержалась в памяти. Быть может, подумал я, это одна из форм проверки. «Видный католический философ, — продолжал Геверниц, — он очень дорог каждому думающему европейцу». Я «загадочно» улыбнулся, памятуя уроки нашего великого актера Шелленберга.
— Генерал, — спросил меня Гюсман, — отдаете ли вы себе отчет в том, что война проиграна Германией?
Я понимал, что эти люди заставят меня пройти через аутодафе, унизительное и для меня лично. Я поступал в свое время так же, когда хотел сделать своим человеком того или иного политического деятеля, стоявшего в оппозиции к режиму.
— Да, — ответил я.
— Понятно ли вам, что деловой базой переговоров может быть только одно: безоговорочная капитуляция?
— Да, — ответил я, понимая, что сам факт переговоров важнее, чем тема переговоров.
— Если же вы тем не менее, — продолжал Гюсман, — захотите говорить от имени рейхсфюрера Гиммлера, то переговоры на этом оборвутся: мистер Даллес будет вынужден откланяться.
Я посмотрел на Даллеса. Я не мог увидеть его лицо — свет падал мне в глаза, но я заметил, как он утвердительно кивнул головой, однако по-прежнему молчал, не произнося ни слова. Я понял, что это вопрос формы, ибо они прекрасно понимали, от чьего имени может и будет говорить высший генерал СС. Они поставили себя в смешное и унизительное положение, задав этот вопрос. Я мог бы, конечно, ответить им, что я готов говорить только с мистером Даллесом, и, если я узнаю, что он представляет еврейский монополистический капитал, я немедленно прекращаю с ним всяческое общение. Я понял, что они ждут моего ответа. И я ответил:
— Я считаю преступлением против великой германской государственности, являющейся форпостом цивилизации в Европе, продолжение борьбы сейчас, особенно, когда мы смогли сесть за общий стол — стол переговоров. Я готов предоставить всю мою организацию, а это самая мощная организация в Италии — СС и полиция, в распоряжение союзников ради того, чтобы добиться окончания войны и не допустить создания марионеточного коммунистического правительства.
— Означает ли это, — спросил наконец Даллес, — что ваши СС вступят в борьбу против вермахта Кессельринга?
Я понял, что этот человек хочет серьезности во всем. А это залог реального разговора о будущем.
— Мне нужно заручиться вашими гарантиями для того, — ответил я, — чтобы говорить с фельдмаршалом Кессельрингом предметно и доказательно.
— Естественно, — согласился со мной Даллес.
Я продолжал:
— — Вы должны понять, что как только Кессельринг даст приказ о капитуляции здесь, в Италии, где ему подчинено более полутора миллионов солдат, пойдет цепная реакция и на остальных фронтах — я имею в виду западный и скандинавский — в Норвегии и Дании.
Я понимал также, что в этом важном первом разговоре мне надо выложить свой козырь.
— Если я получу ваши гарантии на продолжение переговоров, я принимаю на себя обязательство не допустить разрушения Италии, как то запланировано по приказу фюрера. Мы получили приказ уничтожить все картинные галереи и памятники старины — словом, сравнять с землей все то, что принадлежит истории человечества. Несмотря на личную опасность, я уже спас и спрятал в свои тайники картины из галереи Уффици и Патти, а также коллекцию монет короля Виктора-Эммануила.
И я положил на стол список спрятанных мною картин. Там были имена Тициана, Боттичелли, Эль Греко. Американцы прервали переговоры, изучая этот список.
— Сколько могут стоить эти картины? — спросили меня.
— У них нет цены, — ответил я, но добавил: — По-моему, более ста миллионов долларов.
Минут десять Геверниц говорил о картинах эпохи Возрождения и о влиянии этой эпохи на техническое и философское развитие Европы. Потом в разговор вступил Даллес. Он вступил Даллес в разговор неожиданно, без каких-либо переходов. Он сказал:
— Я готов иметь с вами дело, генерал Вольф. Но вы должны дать мне гарантию, что не вступите ни в какие иные контакты с союзниками. Это первое условие. Надеюсь также, вы понимаете, что факт наших переговоров должен быть известен только тем, кто здесь присутствует?
— Тогда мы не сможем заключить мир, — сказал я, — ибо вы не президент, а я не канцлер.
Мы обменялись молчаливыми улыбками, и я понял, что таким образом получил их согласие проинформировать вас о переговорах и просить ваших дальнейших указаний. Я посылаю это письмо с адъютантом фельдмаршала Кессельринга, который сопровождает своего шефа в полете в Берлин. Этот человек проверен мною самым тщательным образом. Вы вспомните его, поскольку именно вы утвердили его кандидатуру, когда он был отправлен к Кессельрингу, чтобы информировать нас о связях фельдмаршала с рейхсмаршалом Герингом.
Наша следующая встреча с американцами состоится в ближайшие дни.
Хайль Гитлер! Ваш Карл Вольф».
Вольф написал правду. Переговоры проходили именно в таком, или почти в таком, ключе. Он лишь умолчал о том, что по пути домой, в Италию, он имел длительную беседу с глазу на глаз в купе поезда с Гюсманом и Вейбелем. Обсуждался состав будущего кабинета Германии. Было оговорено, что канцлером будет Кессельринг, министром иностранных дел — группенфюрер СС фон Нейрат, бывший наместник Чехии и Моравии, министром финансов — почетный член НСДАП Ялмар Шахт, а министром внутренних дел — обергруппенфюрер СС Карл Вольф. Гиммлеру в этом кабинете портфель не предназначался.

12.3.1945 (08 ЧАСОВ 02 МИНУТЫ)

А Штирлиц гнал вовсю свой «хорьх» к швейцарской границе. Рядом с ним, притихший, бледный, сидел пастор. Штирлиц настроил приемник на Францию — Париж передавал концерт молоденькой певички Эдит Пиаф. Голос у нее был низкий, сильный, а слова песен простые и бесхитростные.
— Полное падение нравов, — сказал пастор. — я не порицаю, нет, просто я слушаю ее и все время вспоминаю Генделя и Баха. Раньше, видимо, люди искусства были требовательнее к себе: они шли рядом с верой и ставили перед собой сверхзадачи. А это? Так говорят на рынках…
— Ладно, пастор… Эти разговоры мы с вами будем вести после войны. Сейчас еще раз повторите мне все, что вы должны будете сделать в Берне.
Пастор начал рассказывать Штирлицу то, что тот втолковывал ему последние три часа. Слушая пастора, Штирлиц продолжал размышлять: «Да, Кэт осталась у них. Но если бы я увез Кэт, они бы хватились пастора — видимо, им тоже занимается кто-то из гестапо. И тогда вся операция неминуемо должна была провалиться, и Гиммлер может снюхаться с теми, в Берне… Кэт — если случится нечто непредвиденное, а это непредвиденное может случиться, хотя и не должно, — может сказать про меня, если будут мучить ребенка. Но пастор уже начнет свое дело, а Плейшнер должен выполнить мои поручения… Телеграмма уже должна быть дома. Ни пастор, ни Плейшнер не знают, чему они дали ход в моей операции. Все будет в порядке. Я не дам Гиммлеру «сесть за стол переговоров» в Берне. Теперь не выйдет. Про мое «окно» Мюллер ничего не знает, и пограничники ничего не скажут его людям, потому что я действую по указанию рейхсфюрера. Следовательно, пастор будет сегодня в Швейцарии. а завтра он начнет мое дело. Наше дело, так сказать точнее».
— Нет, — сказал Штирлиц, оторвавшись от своих раздумий. — Вы должны назначать встречи не в голубом зале отеля, а в розовом.
— Мне казалось, что вы совсем не слушаете меня.
— Я слушаю вас очень внимательно. Продолжайте, пожалуйста.
«Если пастор уйдет и все будет в порядке, я выдерну оттуда Кэт. Тогда можно будет играть ва-банк. Они сжимают кольцо, тут мне не поможет даже Борман… Черт их там всех знает. Я уйду с ней через мое «окно», если пойму, что игра приходит к концу. А если можно будет продолжать — улик у них нет и не может быть, — тогда придется уводить Кэт, обеспечив себе алиби через Шелленберга. Поехать к нему на доклад домой или в Хохенлихен, он там все время возле Гиммлера, рассчитать время, убрать охрану на конспиративной квартире, разломать передатчик и увезти Кэт. Главное — рассчитать время и скорость. Пускай ищут. Им недолго осталось искать. Судя по тому, как Мюллер ужаснулся, увидев Холтоффа с проломленным черепом, тот работал по его заданию. Он не мог бы сработать так точно, не играй он самого себя, не наложись заданная роль на его искренние мысли. И еще неизвестно, как бы он отрабатывал дальше, согласись я уходить с ним и Рунге. Может быть, он пошел бы вместе. Очень может быть. Я ведь помню, как он смотрел на меня во время допроса астронома и как он говорил тогда… Я сыграл с ним верно. Внезапный отъезд я прикрою с одной стороны Шелленбергом, с другой — Борманом. Теперь главное — Кэт. Завтра днем я не стану заезжать к себе: я сразу поеду к ней. Хотя нет, нельзя. Никогда нельзя играть втемную».
— Правильно, — сказал Штирлиц, — очень хорошо, что вы на это обратили внимание: садитесь во второе такси, пропуская первое, и ни в коем случае не садитесь в случайные попутные машины. В общем-то, я рассчитываю, что ваши друзья из монастыря, который я вам назвал, станут опекать вас. И хочу повторить еще раз: все может статься с вами. Все. Если вы проявите малейшую неосторожность, вы не успеете даже понять, как окажетесь здесь, в подвале Мюллера. Но если случится это — знайте: мое имя, хоть раз вами произнесенное, хоть в бреду и под пыткой, означает мою смерть, а вместе со мной неминуемую смерть вашей сестры и племянников. Ничто не сможет спасти ваших родных, назови вы мое имя. Это не угроза, поймите меня, — это реальность, а ее надо знать и всегда о ней помнить.
Штирлиц бросил свою машину, не доезжая ста метров до вокзальной площади. Машина погранзаставы ждала его в условленном месте. Ключ был вставлен в замок зажигания. Окна специально забрызганы грязью, чтобы нельзя было видеть тех, кто будет ехать в машине. В горах, как было условлено, в снег были воткнуты лыжи, возле них стояли ботинки.
— Переодевайтесь, — сказал Штирлиц.
— Сейчас, — шепотом ответил пастор, — у меня дрожат руки, я должен немного прийти в себя.
— Говорите нормально, нас тут никто не слышит.
Снег в долине был серебристым, а в ущельях — черным. Тишина была глубокой, гулкой. Где-то вдали шумел движок электростанции: ее было слышно временами, с порывами ветра.
— Ну, — сказал Штирлиц, — счастливо вам, пастор.
— Благослови вас бог, — ответил пастор и неумело пошел на лыжах в том направлении, куда указал ему Штирлиц. Два раза он упал — точно на линии границы. Штирлиц стоял возле машины до тех пор, пока пастор не прокричал два раза из черного леса, черневшего на другой стороне ущелья. Там рукой подать до отеля. Теперь все в порядке. Теперь надо вывести из-под удара Кэт.
Штирлиц вернулся на привокзальную площадь, пересел в свою машину, отъехал километров двадцать и почувствовал, что сейчас заснет. Он взглянул на часы: кончились вторые сутки, как он был на ногах.
«Я посплю полчаса, — сказал он себе. — Иначе я не вернусь в Берлин вовсе».
Он спал точно двадцать минут. Потом глотнул из плоской фляги коньяка и, улегшись грудью на руль, дал полный газ. Усиленный мотор «хорьха» урчал ровно и мощно. Стрелка спидометра подобралась к отметке «150». Трасса была пустынной. Занимался осторожный рассвет. Чтобы отогнать сон, Штирлиц громко пел озорные французские песни.
Когда сон снова одолевал его, Штирлиц останавливал машину и растирал лицо снегом. По обочинам дороги снега осталось совсем немного, он был голубым, ноздреватым. И поселки, которые Штирлиц проезжал, тоже были голубоватыми, мирными: эту часть Германии не очень-то бомбили союзники, и поэтому в тихий пейзаж маленькие красноверхие коттеджи вписывались точно и гармонично, как и синие сосновые леса, и стеклянные стремительные реки, мчавшиеся с гор, и бритвенная гладь озер, уже освободившихся ото льда.
Однажды Штирлиц, больше всего любивший раннюю весну, сказал Плейшнеру: «Скоро литература будет пользоваться понятиями, но отнюдь не словесными длительными периодами. Чем больше информации — с помощью радио и кинематографа — будет поглощаться людьми, а особенно подрастающими поколениями, тем трагичней окажется роль литературы. Если раньше писателю следовало уделить три страницы в романе на описание весенней просыпающейся природы, то теперь кинематографист делает это с помощью полуминутной заставки на экране. Ремесленник показывает лопающиеся точки и ледоход на реках, а мастер — гамму цвета и точно найденные шумы. Но — заметьте — они тратят на это минимум времени. Они просто доносят информацию. И скоро литератор сможет написать роман, состоящий всего из трех слов: «Эти мартовские закаты…» Разве вы не увидите за этими тремя словами и капель, и легкий заморозок, и сосульки возле водосточных труб, и далекий гудок паровоза — вдали, за лесом, и тихий смех гимназистки, которую юноша провожает домой, сквозь леденящую чистоту вечера?» Плейшнер тогда засмеялся. «Я никогда не думал, что вы столь поэтичны. Не спорьте: вы обязательно должны тайком от всех сочинять стихи». Штирлиц ответил ему, что он никогда не сочинял стихи, ибо достаточно серьезно относится к профессии поэта, но живописью он действительно пробовал заниматься. В Испании его поразили два цвета: красный и желтый. Ему казалось, что пропорциональное соблюдение этих двух цветов может дать точное выражение Испании на холсте. Он долго пробовал писать, но потом понял, что ему все время мешает понять суть предмета желание соблюсти абсолютную похожесть. «Для меня бык — это бык, а для Пикассо — предмет, необходимый для самовыражения. Я иду за предметом, за формой, а талант подчиняет и предмет и форму своей мысли, и его не волнует скрупулезность в передаче детали. И смешно мне защищать свою попытку рисовать на точно выписанную пятку в «Возвращении блудного сына». Религии простительно догматически ссылаться на авторитет, но это не простительно художнику», — думал тогда Штирлиц. Он бросил свои «живописные упражнения» (так позже он определял это свое увлечение), когда его сослуживцы стали просить у него картины. «Это похоже и прекрасно, — говорили они ему, — а мазню испанцев, где ничего не понять, противно смотреть». Это ему сказали о живописи Гойи — он на развалах в Париже купил два великолепно изданных альбома и подолгу любовался полотнами великого мастера. После этого он роздал все свои картины, а кисти и краски подарил сыну портье в том доме в Бургосе, где содержал конспиративную квартиру для встреч с агентурой…
Рольф приехал в дом, где жила Кэт, когда солнце еще казалось дымным, морозным. Небо было бесцветным, высоким — таким оно бывает и в последние дни ноября, перед первыми заморозками. Единственно, в чем угадывалась весна, — так это в неистовом, веселом воробьином гомоне и в утробном воркованьи голубей…
— Хайль Гитлер! — приветствовала его Барбара, поднявшись со своего места. — Только что мы имели…
Не дослушав ее, Рольф сказал:
— Оставьте нас вдвоем.
Лицо Барбары, до этого улыбчивое, сразу сделалось твердым, «служебным», и она вышла в другую комнату. Когда она отворяла дверь, Кэт услышала голос сына — он, видимо, только что проснулся и просил есть.
— Позвольте, я покормлю мальчика, — попросила Кэт, — а то он не даст нам работать.
— Мальчик подождет.
— Но это невозможно. Его надо кормить в определенное время.
— Хорошо. Вы покормите его после того, как ответите мне на мой вопрос.
В дверь постучались.
— Мы заняты! — крикнул Рольф.
Дверь открылась: на пороге стоял Гельмут с ребенком на руках.
— Пора кормить, — сказал он, — мальчик очень просит кушать.
— Подождет! — крикнул Рольф. — Закройте дверь!
— Да, но… — начал было Гельмут, но Рольф, поднявшись, быстро подошел к двери и закрыл ее прямо перед носом седого, контуженного эсэсовца.
— Так вот. Нам стало известно, что вы знаете резидента.
— Я уже объясняла…
— Я знаю ваши объяснения. Я читал их и слушал в магнитофонной записи. Они меня устраивали до сегодняшнего утра. А с сегодняшнего утра эти ваши объяснения меня устраивать перестали.
— Что случилось сегодня утром?
— Кое-что случилось. Мы ждали, когда это случится, мы все знали с самого начала — нам нужны были доказательства. И мы их получили. Мы ведь не можем арестовать человека, если у нас нет доказательств: улик, фактов или хотя бы свидетельства двух людей. Так вот, мы получили улику.
— По-моему, я не отказывалась с самого начала…
— Не играйте, не играйте! Не о вас идет речь! И вы прекрасно знаете, о ком идет речь.
— Я не знаю, о ком идет речь. И очень прошу вас: позвольте мне покормить мальчика.
— Сначала вы скажете мне, где и когда у вас были встречи с резидентом, а после пойдете кормить мальчика.
— Я уже объясняла тому господину, который арестовывал меня, что ни имени резидента, ни его адреса, ни, наконец, его самого я не знаю.
— Послушайте, — сказал Рольф, — не валяйте вы дурака.
Он очень устал, потому что все близкие сотрудники Мюллера не спали всю ночь, организуя наблюдение по секторам за машиной Штирлица. Засада была оставлена и возле его дома, и рядом с этой конспиративной радиоквартирой, но Штирлиц как в воду канул. Причем Мюллер запретил сообщать о том, что Штирлица ищут, кому бы то ни было из РХСА — ни Кальтенбруннеру, ни тем более Шелленбергу. Мюллер решил сыграть эту партию сам: он понимал, что это очень сложная партия. Он знал, что именно Борман является полноправным хозяином громадных денежных сумм, размещенных в банках Швеции, Швейцарии, Бразилии и — через подставных лиц — даже в США. Борман не забывает услуг. Борман не забывает зла. Он записывает все, так или иначе связанное с Гитлером, — даже на носовых платках. Но он ничего не записывает, когда дело касается его самого: он это запоминает навечно. Поэтому партию со Штирлицем, который звонил к Борману и виделся с ним, шеф гестапо разыгрывал самостоятельно. Все было бы просто и уже неинтересно со Штирлицем, не существуй его звонка к Борману и их встречи. Треугольник замкнулся: Штирлиц — шифр в Берне — русская радистка. И этот треугольник покоился на мощном фундаменте Бормана. Поэтому шеф гестапо и его ближайшие сотрудники не спали всю ночь и вымотались до последнего предела, расставляя капканы, готовясь к решительному поединку.
— Я не стану говорить больше, — сказала Кэт. — Я буду молчать до тех пор, ока вы не позволите мне покормить мальчика.
Логика матери противна логике палача. Если бы Кэт молчала о ребенке, ей бы пришлось самой испить горькую чашу пытки. Но она, движимая своим естеством, подталкивала Рольфа к тому решению, которого у него не было, когда он ехал сюда. Он знал о твердости русских разведчиков, он знал, что они предпочитают смерть предательству.
Сейчас вдруг Рольфа осенило.
— Вот что, — сказал он, — не будем попусту тратить время. Мы скоро устроим вам очную ставку с вашим резидентом: почувствовав провал, он решил бежать за границу, но у него это не вышло. Он рассчитывал на свою машину, — Рольф резанул взглядом побелевшее лицо Кэт, — у него хорошая машина, не так ли? Но он ошибся — наши машины не хуже, а лучше, чем его. Вы нас во всей этой кутерьме не интересуете. Нас интересует он. И вы нам скажете о нем все. Все, — повторил он. — До конца.
— Мне нечего говорить.
Тогда Рольф поднялся, отошел к окну и, распахнув его, поежился.
— Снова мороз, — сказал он. — Когда же весна придет? Мы все так устали без весны.
Он закрыл окно, подошел к Кэт и попросил ее:
— Руки, пожалуйста.
Кэт вытянула руки, и на ее запястьях захлопнулись наручники.
— И ноги, пожалуйста, — сказал Рольф.
— Что вы хотите делать? — спросила Кэт. — Что вы задумали?
Он щелкнул замки кандалов у нее на лодыжках и крикнул:
— Гельмут! Барбара!
Никто ему не ответил. Он распахнул дверь и крикнул:
— Барбара! Гельмут!
Те вбежали в комнату, потому что они успели привыкнуть к спокойному голосу Рольфа, а сейчас он был истеричным, высоким, срывающимся. У Рольфа были все основания кричать так: Мюллер поручил ему сегодня, именно сегодня заставить русскую говорить — когда Штирлиц попадется, главный козырь должен быть в кармане Мюллера.
— Принесите младенца, — сказал Рольф.
Гельмут пошел за мальчиком, а Рольф подвинул к окну маленький стол, на котором стояла ваза с искусственными цветами. Потом он распахнул окно и сказал:
— Я не зря напомнил вам о морозе. Достаточно подержать ваше дитя три или пять минут вот на этом столе — голенького, без пеленок, — и он умрет. Или — или. Решайте.
— Вы не сделаете этого! — закричала Кэт и забилась на стуле. — Вы не сделаете этого! Убейте меня! Убейте! Убейте меня! Вы не можете этого сделать!
— Да, мне это будет очень страшно делать! — ответил Рольф. — Но именем всех матерей рейха я сделаю это! Именем детей рейха, которые гибнут под бомбами, я сделаю это!
Кэт упала со стула, покатилась по полу, умоляя:
— В вас ведь есть сердце?! Что вы делаете?! Я не верю вам!
— Где ребенок?! — закричал Рольф. — Несите его сюда, черт возьми!
— Вы же мать! — сказала Барбара. — Будьте благоразумны…
Она говорила, и ее била мелкая дрожь, потому что такого ей видеть не приходилось.
Гельмут вошел с ребенком на руках. Рольф взял у него мальчика, положил на стол и начал распеленывать. Кэт закричала — страшно, по-звериному.
— Ну! — заорал Рольф. — Вы не мать! Вы тупая убийца! Ну!
Мальчик плакал, и ротик у него был квадратным от обиды.
— Ну! — продолжал кричать Рольф. — Я не буду считать до трех. Я просто отворю окно и сниму с твоего ребенка одеяло. Ясно? Ты выполняешь долг перед своим народом, я — перед своим!
Кэт вдруг почувствовала какую-то легкость, все кругом наполнилось звоном, и она потеряла сознание.
Рольф присел на краешек стола и сказал:
— Гельмут, возьми мальчика.
Солдат взял ребенка и хотел уйти, но Рольф остановил его:
— Не уходи. Она сейчас очнется, и я буду продолжать… Барбара, пожалуйста, принесите воды. Ей и мне. И сердечные капли.
— Сколько ей надо капать?
— Не ей, а мне.
— Хорошо. Сколько?
— Откуда я знаю?! Десять. Или тридцать…
Он опустился на корточки перед Кэт и пошлепал ее по щекам.
— Долго это у них продолжается? — спросил Рольф Гельмута.
— Сколько бы времени это продолжалось с вашей матерью?
— Да… С моей матерью… Эти сволочи хотят быть чистенькими, а мне поручают гнусность… Дайте спичку, пожалуйста.
— Я не курю.
— Барбара! — крикнул Рольф. — Захватите спички!
Барбара принесла два стакана воды. Рольф выпил тот стакан, где вода была мутная, чуть голубоватая. Он поморщился и сказал:
— Фу, какая гадость.
Закурив, он опустился на корточки перед Кэт и приподнял ей веко. На него глянул широко раскрытый зрачок.
— А она не умерла? — спросил он. — Ну-ка, Барбара, посмотрите…
Барбара повернула голову Кэт.
— Нет. Она дышит.
— Сделайте с ней что-нибудь. Времени мало. Там ждут.
Барбара начала бить Кэт по щекам — осторожно, массируя, не делая больно. Сделав большой глоток из стакана, она плеснула в лицо Кэт холодной водой. Кэт глубоко вздохнула, и лицо ее несколько раз свела судорога. Мальчик по-прежнему надрывно кричал.
— Да сделайте вы с ним что-нибудь! — попросил Рольф. — Невозможно слушать.
— Он хочет есть.
— Что вы заладили, как попугай?! Думаете, у вас одного есть сердце!
Мальчик кричал, заходясь, — крик его был пронзителен. Личико сделалось синим, веки набухли, и губы обметало белым.
— Уйдите! — махнул рукой Рольф, и Гельмут вышел.
Кэт очнулась, когда Гельмут унес мальчика. Мальчик кричал где-то неподалеку, но в комнате было тепло — значит, Рольф еще не открывал окно.
«Лучше бы мне умереть, — жалобно подумала Кэт. — Это было бы спасением. Для всех. Для маленького, для Юстаса и для меня. Это самый прекрасный, самый добрый выход для меня…»
Рольф сказал:
— По-моему, она пришла в себя.
Барбара снова опустилась на колени перед Кэт и открыла двумя пальцами ее глаза. Кэт смотрела на Барбару, и веко ее дергалось.
— Да, — сказала Барбара.
Кэт попробовала играть продолжение беспамятства, но лицо выдавало ее: оно снова ожило, неподвластное ее воле, потому что в соседней комнате кричал мальчик.
— Хватит, хватит, — сказал Рольф. — Где была правда — там была правда, а сейчас вы начинаете бабьи игры. Не выйдет. Вы сунулись в мужское дело, и фокусы тут не проходят. Барбара, помогите ей сесть. Ну! Откройте глаза!
Кэт не двигалась и глаз не открывала.
— Ладно, — сказал Рольф. — Оставьте ее, Барбара. Я ведь вижу — она слышит меня. Сейчас я позову Гельмута и открою окно, и тогда она откроет глаза, но будет поздно.
Кэт заплакала.
— Ну? — спросил Рольф. — Надумали?
Он сам поднял ее и посадил на стул.
— Будете говорить?
— Я должна подумать.
— Я помогу вам, — сказал Рольф. — Чтобы вы не чувствовали себя отступницей.
Он достал из кармана фотографию Штирлица и показал ее Кэт так, чтобы лицо штандартенфюрера не было видно Барбаре.
— Ну? Ясно? Какой смысл вам молчать? Будем говорить?
Кэт молчала.
— Будешь говорить?! — вдруг страшно, пронзительно закричал Рольф и стукнул кулаком по краю стола так, что подпрыгнула ваза с искусственными цветами. — Или будешь молчать?! Гельмут!
Вошел Гельмут с мальчиком, и Кэт потянулась к нему, но Рольф выхватил ребенка у Гельмута и открыл окно. Кэт хотела броситься на Рольфа, но упала, она страшно кричала, и Рольф тоже кричал что-то, и вдруг сухо прозвучали два выстрела.

«Монсеньору Кадичелли, Ватикан.

Дорогой друг!
Мне понятно и глубоко дорого то внимание, с каким папский двор, проявивший глубокое мужество в дни сопротивления нацистам, изучает сейчас все возможности оказать содействие человечеству в получении столь нужного всем нам на этой земле мира…
Мне понятны мотивы, по которым вы столь скептически отнеслись к тем осторожным предложениям, которые внес на ваше рассмотрение генерал Карл Вольф. Вы пережили нацистскую оккупацию, вы своими глазами видели вопиющие беззакония, творимые людьми СС, подчиненными непосредственно тому, кто ищет сейчас мира, — генералу Вольфу. Поэтому я оценил вашу позицию не столько как выжидательную, но скорее как явно отрицательную: нельзя верить человеку, одна рука которого творит зло, а вторая ищет добра. Половинчатость и раздвоенность, понятная в человеке, сыне божьем, никак не может быть оправдана в том, кто определяет политику, во власть облеченном деятеле армии или государства.
Однако, получив отказ в Ватикане, генерал Вольф преуспел в своей деятельности, встретившись здесь, в Берне, с мистером Даллесом. Те сведения, которые поступают к нам, позволяют сделать вывод: переговоры Вольфа и Даллеса продвигаются весьма успешно.
Следует понять мою позицию: если я повторно стану предостерегать господина Даллеса от дальнейших контактов с генералом Вольфом, у наших американских друзей может создаться неверное представление о тех мотивах, которые нами движут: люди государственной политики далеко не всегда понимают политику слуг божьих.
Рассказывать господину Даллесу о коварстве генерала Вольфа и о тех злодеяниях, которые творили нацисты по его приказам на земле нашей прекрасной Италии, видимо, не имеет смысла. Во-первых, имеющий глаза — да увидит, а во-вторых, не пристало нам, слугам божьим, выставлять наши страдания напоказ. Мы знали, на что шли, выбирая свой путь.
Положение казалось мне тяжким и безвыходным до тех пор, пока сюда, в Берн, вчера не прибыл пастор Шлаг. Вы должны помнить этого благородного человека, который всегда ратовал за мир, посещая неоднократно Швейцарию, Ватикан и Великобританию до 1933 года, когда Выезд из Германии не был сопряжен с теми полицейскими трудностями, которые начались после прихода к власти Гитлера.
Пастор Шлаг прибыл сюда, по его словам, для того чтобы изучить все реальные возможности заключения мира скорого и справедливого. Его, как он говорит, переправили сюда люди, обеспокоенные наметившимся сближением точек зрения на будущий мир двух столь противоположных фигур, как Вольф и Даллес.
Пастор Шлаг видит свою миссию в том, чтобы предотвратить возможность дальнейших переговоров между Вольфом и Даллесом, поскольку он глубоко убежден в том, что Вольф отнюдь не занят поисками мира, но лишь зондирует почву для сохранения режима нацистов, получая взамен определенные уступки от тех, кто сейчас обладает единственной реальной властью в Германии, — СС.
Он видит свою миссию также и в том, чтобы наладить контакты между теми людьми, которые, рискую жизнью, вывезли его из Германии, и представителями союзников. Люди, которых он, по его словам, представляет, считают своим непреложным долгом обусловить ликвидацию всего того, что было связано — и может в будущем связано — с СС и НСДАП.
Я бы просил вашего согласия на более откровенные беседы с пастором Шлагом. Вероятно, стоило бы более широко проинформировать его о происходящем сейчас в Берне.
До тех пор, пока я не смогу предложить пастору Шлагу реальных доказательств нашей искренности, трудно ожидать от него откровенной беседы, в которой он сообщил бы полные данные о его единомышленниках, которые ждут его сигнала в Германии.
Я допускаю мысль, что его единомышленники в Германии совсем не так могущественны, как нам бы того хотелось. Шлаг никогда не был политиком, он всегда был честным пастырем. Однако, обращая свой взор в будущее, я вижу громадную выгоду от того, что пастор, именно пастор, служитель бога, оказался тем чистым и высоким человеком, который искал мира, рискуя своей жизнью, но при этом не шел на компромисс с нацизмом.
Видимо, этот высокий пример гражданского мужества сына божьего и его слуги поможет нам в спасении немцев от большевизма, когда измученный народ Германии должен будет выбирать свое будущее. Отринутый Гитлером от Ватикана, народ Германии так или иначе вернется в лоно святой Христовой веры, и пастор Шлаг — либо светлый образ его — помогут нашим пастырям в будущем нести свой свет туда, где было царство нацисткой тьмы.
Я ожидаю вашего ответа в самое ближайшее время.
Ваш Норелли.»
Даллес получил указание от начальника управления стратегических служб Донована впредь обозначать переговоры с Вольфом кодовым словом «операция «Санрайз Кроссворд». Для того чтобы форсировать переговоры, два генерала — Эйри, начальник разведки британского фельдмаршала Александера, и американский, Лемницер, — были направлены для участия в переговорах.
В Швейцарии, на тихой улице, в небольшой квартире, снятой через подставных лиц, их ждал Аллен Даллес. Именно здесь они два дня совещались, вырабатывая общую платформу для продолжения переговоров с генералом СС Карлом Вольфом.
— У нас мало времени, — сказал Даллес, — а сделать нам предстоит немало. Позиция союзников должна быть точна и продуманна.
— Англо-американских союзников, — то ли в форме вопроса, то ли в утвердительной форме сказал генерал Эйри.
— Англо-американских или американо-английских — в данном случае формальный термин, не меняющий существо дела, — ответил Даллес.
Так впервые за все время войны из понятия «союзники» выпало лишь одно слово — «советский». И вместо «англо-советско-американские» союзники в Берне появились союзники… «англо-американские».

Назад | Первая страница | Предыдущий раздел | Начало | Следующий раздел | Последняя страница | Вперёд
Статьи | Знакомства | Языки | Штирлиц | Радио | Почта | Поиск | Программы | Windows | Одесса | О себе | Ссылки | Контакт
 © Игорь Калинин  2000-2006 Обращений к данной странице www.igorkalinin.com/stirlitz/17/07.ru.html