Юлиан Семенов

Семнадцать мгновений весны

Санитарка принесла ребенка и сказала:
— Дитя готово…
Штирлиц внутренне сжался: и не столько потому, что маленький человечек сейчас должен будет ехать в гестапо, в тюрьму, в неизвестность, но оттого, что женщина, живой человек, тоже, вероятно, мать, сказала спокойным, ровным голосом: «Дитя готово…»
— Вам тяжело нести ребенка, — сказала санитарка, — я отнесу его в машину.
— Не надо, — сказал Штирлиц, — ступайте. Фрау Кин понесет ребенка сама. И последите, чтобы в коридорах не было больных.
Санитарка вышла, и Штирлиц, открыв дверь, пропустил Кэт вперед. Он пошел, взяв ее под руку, помогая ей нести ребенка, и потом, заметив, как дрожат ее руки, взял ребенка сам.
— Слушай меня, девочка, — заговорил он негромко, зажав во рту сигарету, — им все известно… Слушай внимательно. Они станут давать тебе информацию для наших. Торгуйся, требуй гарантий, чтобы ребенок был с тобой. Сломайся на ребенке: они могут нас записать, поэтому сыграй все точно у меня в кабинете. Шифра ты не знаешь, и наши радиограммы не расшифрованы. Шифровальщиком был Эрвин, ты — только радист. Все остальное я возьму на себя. Скажешь, что Эрвин ходил на встречу с резидентом в районы Кантштрассе и в Рансдорф. Кто такие — не знаешь. Скажешь, что к Эрвину приходил господин из МИДа. В машине я покажу тебе его фото. И все. Ясно?
«Человеком из МИДа» был советник восточного управления Хайнц Корнер. Он погиб неделю назад в автомобильной катастрофе. Это был ложный след. Отрабатывая этот след, гестапо неминуемо потеряет дней десять-пятнадцать. А сейчас и день решал многое…
Через пять часов Рольф докладывал Мюллеру, что русская радистка исчезла из клиники «Шарите». Мюллер неистовствовал. А еще через два часа к нему позвонил Шелленберг и сказал:
— Добрый вечер, дружище! Штирлиц приготовил нам подарок: он привез русскую радистку, которая дала согласие работать на нас. Рейхсфюрер уже поздравил его с этой удачей.
Сидя у Шелленберга, слушая его веселую болтовню с Мюллером, Штирлиц в сотый раз спрашивал себя: вправе ли был он привозить сюда, в тюрьму, своего боевого товарища Катеньку Козлову, Кэт Кин, Ингу, Энрике. Да, он мог бы, конечно, посадить ее в машину, показав свой жетон, и увезти в Бабельсберг, а после найти ей квартиру и снабдить новыми документами. Это значило бы, что спасая жизнь Кэт, он заранее шел на провал операции — той, которая была запланирована Центром, той, которая была так важна для сотен тысяч русских солдат, той, которая могла в ту или иную сторону повлиять на будущее Европы. Он понимал, что после похищения Кэт из госпиталя все гестапо будет поднято на ноги. Он понимал также, что, если побег удастся, след непременно поведет к нему: значок секретной полиции, машина, внешние приметы. Значит, ему тоже пришлось бы уйти на нелегальное положение. Это было равнозначно провалу. Штирлиц понимал, что дело идет к концу, поэтому палачи Мюллера будут зверствовать и уничтожать всех, кто был у них в застенках. Поэтому он сказал Кэт, чтобы она сначала поставила условие: ее ничего больше не связывает с Россией, муж погиб, и теперь она ни при каких обстоятельствах не должна попасть в руки своего бывшего «шефа». Это был запасной вариант, на случай, если Кэт все равно передали бы гестапо. Если бы Кэт осталась у него, он бы так не тревожился, поселили бы ее на конспиративной «радиоквартире» под охраной СС, а в нужный момент устроил бы так, чтобы Кэт с мальчиком исчезла — и никто не смог бы ее найти. Хотя это чертовски сложно. Сейчас, при всем трагизме положения на фронтах, при том огромном количестве беженцев, которые заполнили центр страны, гестапо продолжало работать четко и слаженно: каждый второй человек давал информацию на соседа, а этот сосед, в свою очередь, давал информацию на своего информатора. Считать, что в этой мутной воде можно беспрепятственно уйти, мог только человек наивный, незнакомый со структурой СС и СД.
Мюллер три часа работал над первым допросом русской. Он сличал запись, которую представил Штирлиц, с лентой магнитофона, вмонтированного в штепсель возле стола штандартенфюрера СС фон Штирлица.
Ответы русской сходились полностью. Вопросы штандартенфюрера были записаны скорописью и разнились от того, что он говорил русской радистке.
— Он лихо работает все-таки, этот Штирлиц, — сказал Мюллер Рольфу, — вот, послушайте-ка…
И, отмотав пленку, Мюллер включил голос Штирлица:
«— Я не стану вам повторять той азбучной истины, что в Москве арест будет для вас приговором. Человек, попавший в гестапо, обязан погибнуть. Вышедший из гестапо — предатель и только предатель. Не так ли? Это первое. Я не стану просить у вас имен оставшихся на свободе агентов — это не суть важно: стараясь отыскать вас, они неминуемо придут ко мне. Это — второе. Вы понимаете, что, как человек и как офицер рейха, я не могу относиться к вашему положению без сострадания: я понимаю, сколь велики будут муки матери, если мы вынуждены будем отдать ваше дитя в приют. Ребенок навсегда лишится матери. Поймите меня верно, я вам не угрожаю, просто, даже если бы я и не хотел этого, надо мной есть руководство, а приказы всегда значительно легче отдавать тому, кто не видел ваше дитя у вас на руках. А я не могу не выполнить приказ: я солдат, и моя родина воюет с вашей страной. И, наконец, четвертое. Мы в свое время получили копии ваших киностудий, снятых в Алма-Ате московской киностудией. Вы изображаете немцев дураками, а нашу организацию — сумасшедшим домом. Смешно, это ведь мы стояли у ворот Кремля…»
Мюллер, естественно, не мог видеть, как именно в этом месте Штирлиц подмигнул Кэт, и она, сразу же поняв его, ответила:
«— Да, но сейчас части Красной Армии стоят у ворот Берлина.
— Верно. Когда наши войска стояли у ворот Кремля, вы верили, что дойдете до Берлина. Так и мы убеждены сейчас, что скоро мы вернемся к Кремлю. Но — в сторону дискуссию. Я начал говорить вам об этом, потому что наши дешифровальщики отнюдь не глупые люди, и они уже многое открыли в вашем шифре, и вашу работу, работу радиста, может выполнить наш человек…
(Штирлиц снова подмигнул Кэт.) Она ответила:
— Ваш радист не знает моего почерка. Зато мой почерк очень хорошо знают в Центре.
— Верно. Но у нас есть записанные на пленку ваши донесения; мы можем легко обучить вашем почерку нашего человека. И он будет работать вместо вас. Это будет вашей окончательной компрометацией. Вам не будет прощения на родине — вы это знаете так же точно, как я, а может быть, еще точнее.
Если вы проявите благоразумие, я обещаю вам полное алиби перед вашим руководством, — продолжал он.
— Это невозможно, — ответила Кэт.
— Вы ошибаетесь. Это возможно. Ваш арест не будет зафиксирован ни в одном из наших документов. Вы поселитесь с моими добрыми друзьями на квартире, где будет удобно девочке…
— У меня мальчик.
— Простите. Вас, скажете вы потом, если увидите своих, нашел после смерти мужа человек, который назвал вам пароль.
— Я не знаю пароля.
— Вы знаете пароль, — настойчиво повторил Штирлиц, — пароль вы знаете, но я не прошу его у вас, это мелочи и игра в романтику. Так вот, человек, назвавший вам пароль, скажете вы, привел вас на эту квартиру, и он передавал вам зашифрованные телеграммы, которые вы гнали в Центр. Это алиби. В спектаклях и лентах о разведчиках принято давать время на раздумье. Я вам времени не даю: я спрашиваю сразу — да или нет?»
Молчание…
Мюллер посмотрел на Рольфа и заметил:
— Только один прокол: он спутал пол ребенка. Он назвал дитя девочкой, а в остальном — виртуозная работа.
«— Да, — тихо ответила Кэт, скорее даже прошептала.
— Не слышу, — сказал Штирлиц.
— Да, — повторила Кэт. — Да! Да! Да!
— Вот теперь хорошо, — сказал Штирлиц. — И не надо истерики. Вы знали, на что шли, когда давали согласие работать против нас.
— Но у меня есть одно условие, — сказала Кэт.
— Да, я слушаю.
— С родиной у меня оборвалась вся связь после гибели мужа и моего ареста. Я буду работать на вас, только если вы гарантируете мне, что в будущем я никогда не попаду в руки моих бывших руководителей…»
Сейчас, когда Кэт висела на волоске, а атака на Бормана по каким-то непонятным причинам сорвалась, Штирлицу был совершенно необходим контакт с Москвой. Он рассчитывал получить помощь: одно-два имени, адреса нескольких людей, пусть ни прямо, ни косвенно связанных с Борманом, но связанных каким-то образом с племянницей двоюродного брата, женатого на сестре его деверя…
Штирлиц хмыкнул — это родство показалось ему занятным.
Ждать, когда из Центра пришлют радиста, придется не меньше недели-двух. А сейчас ждать нельзя — судя по всему, дело решают дни, в крайнем случае недели.
Штирлиц рассуждал: отчего Борман не пришел на встречу? Во-первых, он мог не получить письма. Письмо успели перехватить люди Гиммлера, хотя вряд ли. Штирлиц сумел отправить письмо с корреспонденцией, предназначенной лично Борману, и похитить оттуда письмо — дело чересчур рискованное, поскольку он вложил письмо уже после проверки всей почты сотрудником секретного отдела секретариата рейхсфюрера. Во-вторых, анализируя отправленное письмо, Штирлиц отметил для себя несколько существенных своих ошибок. Ему нередко помогала профессиональная привычка — наново анализировать поступок, беседу, письмо и, не досадуя на возможные ошибки, искать — сразу же, не пряча голову под крыло: «авось повезет», — выход из положения. Лично ему отправленное письмо ничем не грозило: он напечатал его на машинке в экспедиции во время налета. Просто, думал он, для человека масштаба Бормана в письме было слишком много верноподданнических эмоций и мало фактов и конструктивных предложений, вытекающих отсюда. Громадная ответственность за принимаемые решения, практически бесконтрольные, обязывает государственного человека типа Бормана лишь тогда идти на беседу с подчиненным, когда факты, сообщенные им, были ранее никому не известны и перспективны с государственной точки зрения. Но, с другой стороны, продолжал рассуждать Штирлиц, Борману были важны даже мельчайшие крупицы материалов, которые могли бы скомпрометировать Гиммлера. Штирлиц понимал, отчего началась эта борьба между Гиммлером и Борманом. Он не мог найти ответа — отчего она продолжается сейчас с такой все нарастающей яростью. И, наконец, в третьих, Штирлиц отдавал себе отчет в том, что Борман был просто-напросто занят, и поэтому не смог прийти на встречу. Впрочем, Штирлиц знал, что Борман только два или три раза откликался на подобного рода просьбы о встрече. А с просьбами о приеме к нему ежедневно обращалось по меньшей мере два или три десятка человек из высшей иерархической группы партийного и военного аппарата.
«Это было наивно от начала до конца, — решил Штирлиц. — Я играл не только вслепую. Я играл не по его правилам. Поправимо ли это? В принципе — да, но как это сделать конкретно?»
Завыла сирена тревоги. Штирлиц посмотрел на часы: десять часов вечера. Закат был сегодня кроваво-красным, с синевой. Значит, ночью будет мороз. «И побьет мои розы, — подумал Штирлиц, поднимаясь, — верно, я рановато их высадил. Но кто мог подумать, что морозы продержатся так долго».
Бомбили совсем рядом. Штирлиц вышел из кабинета и пошел по пустому коридору к той лестнице, которая вела в бункер. Возле двери, за которой находился пункт прямой связи, он задержался. В двери торчал ключ.
Штирлиц нахмурился, неторопливо огляделся: коридор был пуст — все ушли в бункер. Он толкнул дверь плечом. Дверь не открылась. Он отпер дверь. Два больших белых телефона сразу выделялись среди всех остальных: это была прямая связь с бункером и с кабинетами Бормана, Геббельса и Кейтеля.
Штирлиц выглянул в коридор: там по-прежнему никого не было. Стекла дрожали — бомбили теперь совсем рядом. Мгновенье он думал — стоит запереть дверь или нет. Потом подошел к аппарату и набрал номер 12-00-54.
— Борман, — услышал он в трубке низкий, сильный голос.
— Вы получили мое письмо? — спросил Штирлиц, изменив голос.
— Кто это?
— Вы должны были получить письмо — лично для вас. От преданного члена партии.
— Да. Здравствуйте. Где вы? Ах да. Ясно. Номер моей машины…
— Я знаю, — перебил его Штирлиц. — Кто будет за рулем?
— Это имеет значение?
— Да. Один из ваших шоферов…
— Я знаю, — перебил его Борман.
Они понимали друг друга: Борман — что Штирлиц знает о том, как прослушиваются его разговоры (это свидетельствовало о том, что человек, говоривший с ним, знал высшие секреты рейха). Штирлиц, в свою очередь, сделал вывод, что Борман понимает то, что он ему не договаривал (один из его шоферов был секретным сотрудником гестапо), и поэтому он почувствовал удачу.
— Там, где мы с вами должны были увидеться, вас будут ждать. Во время, указанное вами, — завтра.
— Сейчас, — сказал Штирлиц. — Через полчаса.

8.3.1945 (22 ЧАСА 32 МИНУТЫ)

Через полчаса возле музея природоведения Штирлиц увидел бронированный «майбах». Он прошел мимо машины, убедившись, что за ним нет хвоста. На заднем сиденье он увидел Бормана. Штирлиц вернулся и, открыв дверцу, сказал:
— Партайгеноссе Борман, я благодарен вам за то доверие, которое вы мне оказали…
Борман молча пожал его руку.
— Поехали, — сказал он шоферу, — к Ванзее.
Потом он отделил стеклом салон от шофера.
— Где я вас видел? — спросил он, присмотревшись к Штирлицу. — Ну-ка, снимите ваш камуфляж…
Штирлиц положил очки на колени и приподнял шляпу.
— Я где-то определенно вас видел, — повторил Борман.
— Верно, — ответил Штирлиц. — Когда мне вручали крест, вы сказали, что у меня лицо профессора математики, а не шпиона…
— Сейчас у вас как раз лицо шпиона, а не профессора, — пошутил Борман. — Ну, что случилось, рассказывайте.
…Аппарат, связывавший Бормана с имперским управлением безопасности, молчал всю ночь. Поэтому, когда наутро данные прослушивания легли на стол Гиммлер, он, рассвирепев, вызвал Мюллера и приказал ему выяснить — только осторожно: кто разговаривал из спецкомнаты правительственной связи сегодня ночью с штаб-квартирой НСДАП, с Борманом.
Никаких определенных данных Мюллеру в течение дня получить не удалось. Под вечер ему на стол положили отпечатки пальцев, оставленных на трубке телефона незнакомцем, звонившим Борману. Поразило его то, что, по данным картотеки, такие же отпечатки пальцев уже появились несколько дней тому назад в гестапо и были они обнаружены на передатчике, принадлежавшем русской радистке.
Шофер Бормана, в свое время отказавшийся — с санкции Бормана — стать осведомителем СС, был арестован, когда он возвращался домой после дежурства. Три часа он молчал и требовал разговора с Борманом. После того, как к нему применили допрос с устрашением, он признался, что ночью к ним в машину сел неизвестный. О чем он говорил с Борманом, шофер сказать не мог, поскольку беседа проходила в салоне, отделенным от него толстым, пуленепробиваемым стеклом. Он дал словесный портрет того, кто сел в машину. Он говорил, что это был человек в шляпе, низко надвинутой на лоб, в очках с толстой роговой оправой и с седыми усами. Ему было предложено посмотреть более двух сотен фотографий. Среди этих фотографий было фото Штирлица. Но, во-первых, Штирлиц был без усов, которые легко приклеивались и так же легко снимались в случае необходимости, а во-вторых, фотография была пятилетней давности, а за пять военных лет люди имеют обыкновение сильно меняться — порой до неузнаваемости.
Гиммлер, получив сообщение Мюллера о проводимом расследовании, одобрил его предложение негласно взять отпечатки пальцев у всех работников аппарата.
После беседы с Мюллером Гиммлер вызвал Отто Скорцени.
Он понял, что схватка с Борманом вступает в последнюю, решающую стадию. И если с помощью какого-то неизвестного изменника из СС Борман получит компрометирующие материалы на него, Гиммлера, то противопоставить этому частному факту он обязан сокрушающий удар. В политике ничто так не уравнивает шансы противников, как осведомленность и сила. И нигде не собрано такое количество информации, как в бронированных сейфах партийных архивов. Пусть Борман оперирует с человеком. Он, Гиммлер, будет оперировать с бумагами: они и надежнее людей, и — по прошествии времени — страшнее их…
— Мне нужен архив Бормана, — сказал он. — Вы понимаете, Скорцени, что мне нужно.
— Я понимаю.
— Это труднее, чем выкрасть дуче.
— Я думаю.
— Но это возможно?
— Не знаю.
— Скорцени, такой ответ меня не удовлетворяет. Борман на эти днях начинает эвакуацию архива: куда и под чьей охраной — это вам предстоит выяснить. Шелленберг поможет вам — негласно, в порядке общей консультации.

10.3.1945 (19 ЧАСОВ 58 МИНУТЫ)

Штирлиц выехал ночным экспрессом на швейцарскую границу для того чтобы «подготовить окно». Он, как и Шелленберг, считал, что открытая переброска пастора через границу может придать делу нежелательную огласку — вся эта операция осуществлялась в обход гестапо. А «разоблачение» Шлага после того, как он сделает свое дело, должно быть осуществлено, по замыслу Шелленберга, именно Штирлицем.
Все эти дни с санкции Шелленберга Штирлиц готовил для пастора «кандидатов» в заговорщики: людей из министерства иностранных дел и из штаба «Люфтваффе». Там, в этих учреждениях, Штирлиц нашел людей, особо ревностно служивших нацизму. Шелленбергу особенно понравилось, что все эти люди были в свое время завербованы гестапо как осведомители.
— Это хорошо, — сказал он, — это очень перспективно.
Штирлиц вопросительно посмотрел на него.
— В том смысле, — пояснил Шелленберг, — что мы таким образом скомпрометируем на Западе всех тех, кто будет искать мирных контактов помимо нас. Там ведь четко разграничивают гестапо от нашего департамента.
В этом ночном экспрессе, который отличался от всех остальных поездов довоенным комфортом: в маленьких купе поскрипывали настоящие кожаные ремни, тускло блестели медные пепельницы, проводники разносили крепкий кофе, — в этом поезде по коридору Скандинавия — Швейцария ездили практически лишь одни дипломаты.
Штирлиц занимал место №74. Место №56 в следующем вагоне занимал синюшно-бледный профессор из Швеции с длинной, неуклюжей скандинавской фамилией. Они, да еще один генерал, возвращавшийся после ранения на итальянский фронт, были единственными пассажирами в двух международных вагонах.
Генерал заглянул в купе Штирлица и спросил его:
— Вы немец?
— Увы, — ответил Штирлиц.
Он имел возможность шутить, ему это было разрешено руководством. Провокация предполагает возможность зло шутить. В случае, если собеседник не пойдет с доносом в гестапо, можно думать о перспективе в работе с этим человеком. В свое время этот вопрос дискутировался в гестапо: пресекать недостойные разговоры на месте или давать им выход. Считая, что даже малый вред рейху — существенная польза для его Родины, Штирлиц всячески поддерживал тех, кто стоял на точке зрения поощрения провокаций.
— Почему «увы»? — поинтересовался генерал.
— Потому что мне не приносят второй порции кофе. Настоящий кофе они дают по первому требованию только тем, у кого чужой паспорт.
— Да? А мне дали второй раз. У меня есть коньяк. Хотите выпить?
— Спасибо. У меня тоже есть коньяк.
— Зато, вероятно, у вас нет сала.
— У меня есть сало.
— Значит, мы с вами хлебаем из одной тарелки, — сказал генерал, наблюдая за тем, что доставал Штирлиц из портфеля. — В каком вы звании?
— Я дипломат. Советник третьего управления МИДа.
— Будьте вы прокляты! — сказал генерал, присаживаясь на кресло, вмонтированное за выступом маленького умывальника. — Во всем виноваты именно вы.
— Почему?
— Потому что вы определяете внешнюю политику, потому что вы довели дело до войны на два фронта. Прозт!
— Прозит! Вы мекленбуржец?
— Да. Как вы узнали?
— По «прозт». Все северяне экономят на гласных.
Генерал засмеялся.
— Это верно, — сказал он. — Слушайте, я не мог вас видеть вчера в министерстве авиации?
Штирлиц поджался: он вчера подвозил к министерству авиации пастора Шлага — «налаживать» связи с людьми, близкими к окружению Геринга. В случае успеха всей операции, когда к делу подключат гестапо (но уже по просьбе Шелленберга, для выяснения деталей «заговора»), надо было, чтобы пастор «оставил следы» — и в министерстве авиации, в «Люфтваффе», и в министерстве иностранных дел.
«Нет, — подумал Штирлиц, наливая коньяк, — этот генерал меня не мог видеть; мимо меня, когда я сидел в машине, никто не проходил. И вряд ли Мюллер станет подставлять под меня генерала — это не в его привычках, он работает проще».
— Я там не был, — ответил он. — Странное свойство моей физиономии: всем кажется, что меня где-то только что видели.
— А вы стереотипны, — ответил генерал. — Похожи на многих других.
— Это хорошо или плохо?
— Для шпиков, наверное, хорошо, а для дипломата, видимо, плохо. Вам нужны запоминающиеся лица.
— А военным?
— Военным надо иметь сильные ноги. Чтобы вовремя сбежать.
— Вы не боитесь так говорить с незнакомым человеком?
— Так вы не знаете моего имени…
— Это очень легко установить, поскольку у вас очень запоминающееся лицо.
— Да? Черт, мне всегда оно казалось стандартным. Все равно, пока вы напишете на меня донос, пока они найдут второго свидетеля, пройдет время, и все будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не эти. И в первую голову вас, дипломатов.
— Вы жгли, вы уничтожали, вы убивали, а судить — нас?
— Мы выполняли приказ. Жгли СС. Мы — воевали.
— А что, изобрели новый способ: воевать без жертв?
— Война так или иначе необходима. Не такая глупая, конечно. Это война дилетанта. Он решил, что воевать можно по наитию. Он один знает, что нам всем надо. Он один любит великую Германию, а мы все только и думаем, как бы ее предать большевикам и американцам.
— Прозит…
— Прозт! Государство — это люди. Им претит статика. Им нужно движение — это аксиома. Движение — это война. Но если вы, проклятые дипломаты, снова напутаете, тогда вас уничтожат — всех до единого.
— Мы выполняли приказ. Мы такие же солдаты, как вы… Солдаты фюрера.
— Бросьте вы притворяться. «Солдаты фюрера», — передразнил он Штирлица. — Младший чин, выкравший генеральские сапоги…
— Мне страшно говорить с вами, генерал…
— Не лгите. Сейчас вся Германия говорит, как я… Или думает, во всяком случае.
— А мальчики из «Гитлерюгенда»? Когда они идут на русские танки — они думают так же? Они умирают со словами «хайль Гитлер!»…
Фанатизм никогда не даст окончательной победы. Фанатики могут победить на первых порах. Они никогда не удержат победы, потому что они устанут от самих себя. Прозт!
— Прозит… Так отчего же вы не поднимите свою дивизию?..
— Корпус…
— Тем более. Почему же тогда вы не сдадитесь в плен вместе со своим корпусом?
— А семья? А фанатики в штабе? А трусы, которым легче драться, веря в мифическую победу, чем сесть в лагерь союзников?!
— Вы можете приказать.
— Приказывают умирать. Нет еще таких приказов — жить, сдаваясь врагу. Не научились писать.
— А если вы получите такой приказ?
— От кого? От этого неврастеника? Он тянет нас всех за собой в могилу.
— А если приказ придет от Кейтеля?
— У него вместо головы задница. Он секретарь, а не военный.
— Ну хорошо… Ваш главнокомандующий Италии…
— Кессельринг?
— Да.
— Он такого приказа не издаст.
— Почему?
— Он воспитывался в штабе у Геринга. А тот, кто работает под началом какого-нибудь вождя, обязательно теряет инициативу. И ловкость приобретает, и аналитиком становится, но теряет способность принимать самостоятельные решения. Прежде чем решиться на такой шаг, он обязательно полетит к борову.
— К кому?
— К борову, — повторил генерал угрюмо. — К Герингу.
— Вы убеждены, что Кессельринга нельзя уговорить пойти на такой шаг без санкции Геринга?
— Если б не был убежден — не говорил бы.
— Вы не верите в перспективу?
— Я верю в перспективу. В перспективу скорой гибели. Всех нас, скопом… Это не страшно, поверьте, когда все вместе. И гибель наша окажется такой сокрушительной, что память о ней будет ранить сердца многих поколений несчастных немцев…
На пограничной станции Штирлиц вышел из вагона. Генерал, проходя мимо него, опустил глаза и вскинул руку в партийном приветствии.
— Хайль Гитлер! — сказал он громко.
— Хайль Гитлер! — ответил Штирлиц. — Желаю вам счастливо разбить своих врагов.
Генерал посмотрел на Штирлица испуганно: видимо, он вчера был сильно пьян.
— Спасибо, — ответил он так же громко, вероятно, рассчитывая, что его слышит проводник. — Мы им сломаем голову.
— Я не сомневаюсь, — ответил Штирлиц и медленно пошел по перрону.
В двух вагонах остался один только профессор-швед, ехавший за границу, в тишину и спокойствие свободной нейтральной Швейцарии. Штирлиц прогуливался по перрону до тех пор, пока не кончилась пограничная и таможенная проверка. А потом поезд медленно тронулся, и Штирлиц проводил долгим взглядом шведского профессора, прилепившегося к окну…
Этим шведом был профессор Плейшнер. Он ехал в Берн с зашифрованным донесением для Москвы: и о проделанной работе, и о задании Шелленберга, и о связи с Борманом, и о провале Кэт. В этом донесении Штирлиц просил прислать связь и оговаривал — когда, где и как он на эту связь сможет выйти. Штирлиц попросил также Плейшнера выучить наизусть коротенькую телеграмму в Стокгольм. Текст был безобиден, но люди, которым это сообщение было адресовано, должны были немедленно передать его в Москву, в Центр. Получив текст, в Центре могли прочесть: «Гиммлер через Вольфа начал в Берне переговоры с Даллесом. Юстас».
Штирлиц вздохнул облегченно, когда поезд ушел, и отправился в местное отделение погранслужбы — за машиной, чтобы ехать на дальнюю горную заставу: вскоре там должен будет «нелегально» проникнуть в Швейцарию пастор Шлаг.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (ДАЛЛЕС)

Агент Шелленберга, работавшая у Даллеса, сообщала: к ее «хозяину-подопечному» пришел кюре Норелли из представительства Ватикана в Швейцарии. Между этими двумя умными людьми состоялась беседа, которую удалось записать почти дословно.
— Мир проклянет Гитлера, — говорил Даллес, попыхивая трубкой, — не столько за печи Майданека и Аушвица и не столько за негибкую политику антисемитизма… Никогда за всю историю, даже в великолепный и демократичный пореформенный период, Россия не делала такого рывка вперед, как за эти годы войны. Они освоили огромные мощности на Урале и в Сибири. Гитлер бросил Россию и Америку в объятия друг друга. Русские восстановят на средства немецких репараций — Сталин рассчитывает получить с Германии двадцать миллиардов долларов — разрушенную промышленность западных районов и таким образом удвоят мощь своего индустриального потенциала. Россия выйдет на первое место в Европе по мощи и наступательной силе.
— Значит, — спросил кюре, — выхода нет? Значит, через пять-шесть лет большевики заставят меня служить мессу в честь его святейшества Сталина?
— Как вам сказать… В общем-то могут, конечно. Если мы будем вести себя как агнцы — заставят. Нам нужно делать ставку на развитие национализма в России, тогда, может быть, они рассыплются… Здесь нельзя только глупить. Если раньше Сталин имел Металлургию на Украине и — совсем немного — на востоке; если раньше Украина кормила пшеницей страну, то теперь все изменилось. В подоплеке национализма всегда лежат интересы тех или иных групп населения, связанных с делом, или — используя марксистскую фразеологию — с производством. Когда я сам произвожу что-то, я чувствую себя по-одному. Но когда появляется конкурент, я чувствую себя по-иному. В условиях нашей системы конкуренция живительна. В условиях системы Сталина конкуренция лишь травмирует людей. Посылать в будущую Россию диверсантов, которые бы взрывали заводы, — смешная затея. А вот если наша пропаганда точно и аргументированно подскажет национальностям России, что каждая из них может существовать, разговаривая только на своем языке, — это будет наша победа, и противопоставить этой победе русские не смогут ничего.
— Мои друзья в Ватикане считают, что русские за годы войны научились маневренности и в действиях, и в мышлении.
— Видите ли, сказал Даллес, набив трубку, — я сейчас перечитываю русских писателей: Пушкина, Салтыкова, Достоевского… Я проклинаю себя за то, что не знаю их языка, — русская литература, пожалуй, самая поразительная: я имею в виду их литературу девятнадцатого века. Я вывел для себя, что русскому характеру свойственно чаще оглядываться на идеальные примеры прошлого, чем рисковать в построении модели будущего. Я представляю себе, что они решат сделать ставку на аграрный класс России, уповая на то, что земля «все исцелят» и все единит. Тогда они войдут в конфликт со временем, а выхода из этого конфликта нет. Уровень развития техники не позволит этого.
— Это интересно, — сказал кюре. — Но я опасаюсь, что вы ставите себя в ваших умонастроениях над ними, а не рядом с ними…
— Вы призываете меня вступить в ряды ВКП(б)? — улыбнулся Даллес. — Они меня не примут… из-за родственников.

11.3.1945 (16 ЧАСОВ 03 МИНУТЫ)

На пограничной заставе Штирлиц быстро решил все вопросы: обер-лейтенант оказался покладистым, славным парнем. Сначала Штирлиц даже подивился такой покладистости — пограничники славились чрезмерным гонором, словно бурши прошлого века. Но, поразмыслив, Штирлиц понял, ч в чем тут дело: жизнь в горах, на границе с нейтральной Швейцарией, в каком-то особом, лунно-нежном мире, вдали от бомбежек, разрухи и голода, заставляла и обер-лейтенанта, командовавшего зоной, и всех остальных местных начальников угождать каждому приехавшему из центра. Манера поведения пограничников, их угодливость и непомерная суетливость привели Штирлица к важному выводу: граница перестала быть непроходимой.
Фиксирующая память Штирлица получила эту важную на будущее информацию для того чтобы немедленно до поры забыть ее.
Было бы идеально, думал он, связаться прямо отсюда с Шелленбергом и попросить его дать указание кому-то из верных сотрудников разведки доставить пастора прямо сюда, на заставу. Но он понимал, что любой звонок в Берлин будет зафиксирован ведомством Мюллера, а провал Шелленберга в той миссии, которую он вменял в обязанность пастору, должны были стать козырной картой именно его, Штирлица, когда он будет докладывать об этом Борману — с фотографиями, данными магнитофонных записей, явками и рапортом пастора, чтобы скомпрометировать те переговоры, не фиктивные, а настоящие, которые должен был вести в Швейцарии генерал Карл Вольф.
Договорившись о месте, в котором он переведет через границу пастора, — это было ущелье, поросшее хвойным молодым лесом, — Штирлиц еще раз расспросил о том, как называется маленький отель в Швейцарии, видный отсюда, с границы; он узнал, как зовут хозяина отеля и сколько времени придется ждать такси из города; он выяснил, где находится ближайший отель на равнине — по легенде пастор шел на лыжах с равнины в горы и заблудился в ущельях. В Берне и Цюрихе у пастора были друзья. Открытка, которую пастор должен был отправить с видом набережной Лозанны, значила бы, что предварительные разговоры закончены, связь налажена, можно приезжать для серьезных бесед. Поначалу Шелленберг возражал против этого плана Штирлица.
— Слишком просто, — говорил он, — слишком все облегчено.
— Он не сможет вести себя иначе, — ответил Штирлиц. — Для него лучшая ложь — это абсолютная правда. Иначе он запутается, и им займется местная полиция.
К себе в Бабельсберг Штирлиц вернулся поздно ночью. Он отпер дверь, потянулся к выключателю, но услыхал голос — очень знакомый и тихий:
— Не надо включать свет.
«Холтофф, — понял Штирлиц. — Как он попал сюда? Что-то случилось, и, видимо, очень важное…»
Отправив телеграмму в Стокгольм, профессор Плейшнер снял номер в маленьком отеле в Берне, принял ванну, потом спустился в ресторан и долго недоумевающе разглядывал меню. Он переводил взгляд со слова «ветчина» на цену, с «омаров» на цену, он изучал эту вощеную, отдающую синевой бумагу, а после — неожиданно для самого себя засмеявшись — сказал:
— Гитлер — сволочь!
Он был в ресторане один, на кухне повар гремел кастрюлями, пахло топленым молоком и свежим хлебом.
Плейшнер повтори — теперь уже громче:
— Гитлер — дерьмо!
Видимо, кто-то услышал его: появился молодой розовощекий официант. Он подплыл к профессору, сияя улыбкой.
— Добрый день, мосье.
— Гитлер — собака! — закричал Плейшнер. — Собака! Сволочь! Скотина!
Он ничего не мог с собой поделать — началась истерика.
Поначалу официант пытался улыбаться, считая это шуткой, а потом побежал на кухню, и оттуда выглянул повар.
— Позвонить в больницу? — спросил официант?
— Ты сошел с ума, — ответил повар, — к нам в ресторан приедет карета «Скорой помощи»! Сразу же распустят слух, что у нас отравили человека.
Через час Плейшнер выписался из этого отеля и переехал в частный пансион на берегу озера. Он понял, что оставаться там после этой дурацкой истерики глупо.
Истерика сначала очень испугала его. А потом он почувствовал облегчение. Он ходил по улицам, то и дело оглядываясь: боялся, что сейчас у него за спиной заскрипят тормоза, его схватят под руки молчаливые молодчики, и увезут в подвал, и там станут бить за то, что он посмел оскорбить великого фюрера. Н он шел по улице, и никому до него не было дела. Возле газетного киоска он накупил английских и французских газет, на первых полосах были карикатуры Гитлера и Геринга. Он тихонько засмеялся и сразу же испугался, что снова начнется истерика.
— Бог мой, — вдруг сказал он. — Неужели все позади?
Он шел на конспиративную квартиру, по адресу, который ему дал Штирлиц, по пустынной улице. Оглянувшись несколько раз, профессор вдруг (и снова неожиданно для себя) стал кружиться в вальсе. Он напевал себе под нос какой-то старинный вальс и упоенно кружился, по-старомодному пришаркивая мыском туфель и делая такие пробеги, которые — он это помнил — делали эстрадные танцоры в начале века.
Дверь ему открыл высокий, плотный мужчина.
— Отто просил передать, — сказал профессор слова пароля, — что вчера вечером он ждал вашего звонка.
— Заходите, — сказал мужчина, и Плейшнер зашел в квартиру, хотя он не имел права этого делать, не дождавшись отзыва: «Странно, я был дома, но, видимо, он перепутал номер».
Пьяный воздух свободы сыграл с профессором Плейшнером злую шутку: явочная квартира была провалена фашистами, и сейчас нелегалы Мюллера, жившие по швейцарским паспортам, ждали «гостей». Первым гостем оказался связник Штирлица — профессор Плейшнер.
— Ну? — спросил высокий мужчина, когда они вошли в комнату. — Как он там?
— Вот, — сказал Плейшнер, протягивая ему крохотную ампулу, — тут все сказано.
Это его спасло: немцы не знали ни пароля, ни тех людей, которые должны были бы прийти на связь. Поэтому было принято решение: если связник не войдет без отзыва, его надо схватить и, усыпив, вывезти в Германию. Если же он войдет в контакт, установить за ним наблюдение и, таким образом, выйти на главного резидента.
Высокий человек ушел в соседнюю комнату. Там он вскрыл ампулу и разложил на столе листочек папиросной бумаги. Цифры слагались в донесение. Такие же цифры находились сейчас в центре дешифровки гестапо в Берлине: именно этим шифром передавались донесения русской радисткой, которая дала согласие работать на Гиммлера.
Высокий мужчина протянул донесение своему помощнику и сказал:
— Срочно в посольство. Передай нашим, чтобы организовали наблюдение за этим типом. Я задержу его и постараюсь с ним поговорить — он дилетант, его, видимо, используют, я его расшевелю…

(Из партийной характеристики на члена НСДАП с

1944 года Барбару Беккер, унтершарфюрера СС (IV
отдел РСХА): «Истинная арийка. Характер
нордический, стойкий. Безукоризненно выполняет
служебный долг. С товарищами по работе ровна и
дружелюбна. Спортсменка. Беспощадна к врагам
рейха. Незамужняя. В порочащих связях не
замечена…»)

Кэт ходила по комнате, укачивая сына. В отсутствие Штирлица — как он и говорил — ее перевели на конспиративную квартиру гестапо, где оборудовали небольшую, но мощную радиостанцию. Кэт смотрела на лицо спящего мальчика и думала: «Всему в жизни надо учиться: и как готовить яичницу, и где искать книгу в каталоге, математике надо учиться тем более. А вот материнству учиться не надо…»

— Мы зовем людей к естественности, — сказала ей как-то охранница, фрейлейн Барбара.
Она была совсем еще молода и любила поболтать перед ужином. Солдат СС Гельмут, живший в соседней комнате, сервировал стол на троих, чтобы отпраздновать двадцатилетие воспитанницы «Гитлерюгенда». Во время этого торжественного ужина — с картофелем и гуляшом — Барбара сказала, что после того, как Германия выиграет войну, женщины, наконец, смогут заняться своим делом — уйти из армии и с производства и начать строить большие германские семьи.
— Рожать и кормить — вот задача женщины, — говорила Барбара, — все остальное — химеры, выдуманные растленными буржуазными демократиями и сталинским режимом. Нет ничего чище животных инстинктов. Я не боюсь говорить об этом открыто.
— Это как? — хмуро поинтересовался Гельмут, только-только откомандированный с фронта после сильнейшей контузии. — Сегодня со мной, завтра с другим, а послезавтра с третьим?
— Это гнусность, — ответила Барбара, брезгливо поморщившись. — Семья свята и незыблема. Но разве в постели с мужем, с отцом дома, я не могу так же наслаждаться силой любви, как если бы он был и вторым, и третьим, и четвертым? Надо освободить себя от стыдливости — это тоже химера… Вы, вероятно, не согласны со мной? — спросила она, обернувшись к Кэт.
— Не согласна.
— Желание произвести лучшее впечатление — тоже уловка женщины, древняя как мир. Уж не кажется ли вам, что наш добрый Гельмут предпочтет вас мне? — засмеялась Барбара. — Он боится славян, и потом, я моложе…
— Я ненавижу женщин, — глухо сказал Гельмут. — «Исчадие ада» — это про вас.
— Почему? — спросила Барбара и озорно подмигнула Кэт. — За что вы нас ненавидите?
— Вот за то самое, что вы тут проповедовали. Женщина хуже злодея: он хоть не обманывает — злодей, он сразу злодей. А тут сначала такую патоку разольют, что глаза слипаются, а после заберут в кулак и вертят, как хотят, а при этом еще спят с твоим ближайшим другом…
— Вам жена наставила рога! — Барбара даже захлопала в ладоши.
Кэт отметила для себя, что у нее были очень красивые руки: мягкие, нежные, с детскими ямочками и аккуратно отполированными розовыми ногтями.
Эсэсовец тяжело посмотрел на Барбару и ничего не ответил: он подчинялся ей, он был рядовым солдатом, а она унтершарфюрером.
— Простите, — сказала Кэт, поднимаясь из-за стола, — я могу уйти к себе?
— А что случилось? — спросила Барбара. — Сегодня не бомбят, работать вы еще не начали, можно и посидеть чуть дольше обычного.
— Я боюсь — проснется маленький. Может быть, вы позволите мне спать с ним? — спросила Кэт. — Мне жаль господина, — она кивнула головой на Гельмута, — он, наверное, не высыпается с маленьким…
— Он тихий, — сказал Гельмут, — спокойный парень. И совсем не плачет.
— Это запрещено, — сказала Барбара. — Вам полагается жить в разных помещениях с ребенком.
— Я не убегу, — попробовала улыбнуться Кэт.
— Отсюда невозможно бежать, — ответила Барбара. — Нас двое, да и запоры надежные. Нет, я очень сожалею, но у меня есть приказ командования. Попробуйте поговорить с вашим шефом.
— А кто мой шеф?
— Штандартенфюрер Штирлиц. Он может нарушить указание начальства — в случае, если вы преуспеете в работе. У одних стимул — деньги, у других — мужчины; у вас самый верный стимул к хорошей работе — ваше дитя. Не так ли?
— Да, — ответила Кэт. — Вы правы.
— Между просим, вы до сих пор не дали ребенку имя, — сказала Барбара, отрезая от картофелины маленький ломтик.
Кэт заметила, что девушка ест, словно на дипломатическом приеме, — ее движения были полны изящества, и картофель, изъеденный червоточинами, казался каким-то диковинным, экзотическим фруктом.
— Я назову его Владимиром…
— В честь кого? Ваш отец был Владимиром? Или его отец? Кстати, как его звали?
— Кого?
— Вашего мужа.
— Эрвин.
— Я знаю, что Эрвин. Нет, я спрашиваю его настоящее имя, русское…
— Я знала его как Эрвина.
— Он даже не называл вам своего имени?
— По-моему, — улыбнулась Кэт, — ваши разведчики, так же, как и все разведчики мира, знают друг друга по псевдонимам. То, что я — Катя, а не Кэт, знал мой шеф в Москве и, вероятно, знали те люди, которые были связаны с Эрвином, его здешние руководители.
— Владимиром, мне кажется, звали Ленина, — помолчав, сказала Барбара. — И благодарите бога, что вами занимается Штирлиц: он у нас славится либерализмом и логикой…
«Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.
С_т_р_о_г_о_ _с_е_к_р_е_т_н_о_. Только для личной передачи.
В одном экземпляре.
Рейхсфюрер!
Вчера ночью я приступил к практическому осуществлению операции «Истина». Этому предшествовало предварительное ознакомление с ландшафтом, с дорогами, с рельефом местности. Я считал, что неосмотрительно наводить более подробные справки о шоферах, которые будет перевозить архив рейхслейтера Бормана, или о предполагаемом маршруте. Это может вызвать известную настороженность охраны.
Я задумал проведение акции по возможности «бесшумно», однако события вчерашней ночи не позволили мне осуществить «бесшумный» вариант. После того, как мои люди, одетые в штатское, развернули посредине шоссе грузовик, колонна, перевозившая архив рейхслейтера, не останавливаясь, открыла стрельбу по грузовику и трем моим людям. Не спрашивая, что это за люди, не проверяя документов, первая машина охраны партийного архива наскочила на наш грузовик и опрокинула его в кювет. Дорога оказалась свободной. Пять человек из первой машины прикрытия перескочили в следующий автомобиль, и колонна двинулась дальше. Я понял, что в каждом грузовике следуют, по крайней мере, пять или шесть человек, вооруженных автоматами. Это, как выяснилось впоследствии, не солдаты и не офицеры. Это функционеры местной организации НСДАП, мобилизованные в ночь перед эвакуацией архива. Им был дан личный приказ Бормана — стрелять в каждого, независимо от звания, кто приблизится к машинам более чем на двадцать метров.
Я понял, что следует изменить тактику, и отдал приказ расчленить колонну: одной части своих людей я приказал следовать по параллельной дороге до пересечения шоссе с железнодорожной линией: дежурный там был изолирован, его место занял мой доверенный человек, который должен был преградить путь, опустив шлагбаум. Я же с остальными людьми, разбив колонну надвое (для этого пришлось поджечь фаустпатроном грузовик, следовавший тринадцатым по счету от головной машины), остался на месте. К сожалению, нам пришлось пустить в ход оружие: каждый грузовик «отстреливался» до последнего патрона, невзирая на то, что мы предложили вступить в переговоры. первые тринадцать грузовиков подошли к переезду в одно время с нашими машинами, но там уже стояло десять танков из армейского 24-го корпуса, которые взяли на себя охрану грузовиков рейхслейтера. Наши люди были вынуждены отступить. Те грузовики, которые мы отбили, были сожжены, а все мешки и цинковые ящики, захваченные нами, перегружены в бронетранспортеры и отвезены на аэродром. Шоферы, довозившие бронетранспортеры до аэродрома, были ликвидированы нашей ударной группой.
Хайль Гитлер! Ваш Скорцени».
На конспиративную квартиру пришел Рольф с двумя своими помощниками. Он был слегка навеселе и поэтому все время пересыпал свою речь французскими словами. Мюллер сказал ему, что Кальтенбруннер дал согласие на то, чтобы именно он, Рольф, работал с русской в то время, когда Штирлиц отсутствует.
— Шелленберг отправил Штирлица на задание. Рольф в это время будет работать на контрасте: после злого следователя арестованные особенно тянутся к доброму. Штирлиц добрый, а? — И Кальтенбруннер, засмеявшись, предложил Мюллеру сигарету.
Мюллер закрыл и какое-то мгновенье раздумывал. Мюллера устраивало, что факт разговора с Борманом кого-то из сотрудников РХСА был известен Гиммлеру и прошел мимо Кальтенбруннера: эта «вилка» создавала для него возможность маневрировать между двумя силами. Поэтому он, естественно, никак не посвящал Гиммлера в суть подозрений Кальтенбруннера по поводу Штирлица, а, в свою очередь, Кальтенбруннер ничего не знал о таинственном разговоре с Борманом, который Гиммлер оценил как предательство и донос.
— Вы хотите, чтобы я посмотрел, как Штирлиц будет работать с радисткой? — спросил Мюллер.
— Зачем? — удивился Кальтенбруннер. — Зачем вам смотреть? По-моему, он достаточно ловкий человек именно в вопросах радиоигры.
«Неужели он забыл свои слова? — удивился Мюллер. — Или он что-то готовит под меня? Стоит ли напоминать ему? Или это делать нецелесообразно? Проклятая контора, в которой надо хитрить! Вместо того, чтобы обманывать чужих, приходится дурачить своего! Будь все это неладно!»
— Рольфу дать самостоятельную партитуру в работе с русской пианисткой?
Радистов обычно называли «пианистами», а руководителя разведки — «дирижером». В последнее время, в суматохе, когда Берлин наводнили беженцы, когда приходилось размещать эвакуированных работников, прибывших с архивами из Восточной Пруссии, Аахена, Парижа и Бухареста, эти термины как-то забылись, и арестованного агента стали чаще определять не по его профессии, а по национальному признаку.
Поэтому Кальтенбруннер грустно повторил:
— С пианисткой… Нет, пусть Рольф контактирует со Штирлицем. Цель должна быть одна, а способы достижения могут быть разными…
— Тоже верно.
— Как успехи у дешифровальщиков?
— Там очень мудреный шифр.
— Потрясите русскую. Я не верю, что она не знает шифра резидента.
— Штирлиц ведет с ней работу своими методами.
— Штирлица пока нет, пусть пока ее потрясет Рольф.
— Своим способом?
Кальтенбруннер хотел что-то ответить, но на столе зазвонил телефон из бункера фюрера: Гитлер приглашал Кальтенбруннера на совещание.
Кальтенбруннер, конечно же, помнил разговор о Штирлице. Но позавчера вечером, встретившись с Борманом, они долго беседовали по вопросам финансовых операций за кордоном, и, между прочим, Борман сказал:
— Пусть ваши люди, со своей стороны, обеспечат полную секретность этой акции. Привлеките самых верных людей, которым мы верим: Мюллера, Штирлица…
Кальтенбруннер знал «условия игры»: если Борман не спрашивал о человеке, а сам называл его, значит, этот человек находился в поле его зрения, значит, это «нужный» человек.
При первом осмотре захваченных архивов Бормана не было найдено ни одного документа, который бы проливал свет на пути, по которым партия переводила свои деньги в иностранные банки. Видимо, эти бумаги либо уже были эвакуированы, либо Борман хранил в своей феноменальной памяти те банковские шифры и фамилии своих финансовых агентов, которые могли ему понадобиться в первый день мира, либо, наконец, — и это было самым обидным — эти документы остались в тех первых тринадцати машинах, которым удалось прорваться сквозь кордон Скорцени и соединиться с танками армии.
Однако в тех архивах, которые были захвачены людьми Скорцени, содержались документы, в высшей мере любопытные. В частности, там находилось письмо Штирлица Борману, хотя и не подписанное, но свидетельствовавшее о том, что в недрах СД зреет измена.
Гиммлер показал эту бумагу Шелленбергу и попросил его провести расследование. Шелленберг обещал выполнить поручение рейхсфюрера, прекрасно отдавая себе отчет в том, что поручение это невыполнимо. Однако наличие этого документа натолкнуло его на мысль, что в архиве Бормана есть более серьезные материалы, которые позволят заново перепроверить своих сотрудников, выяснив, не работали ли они одновременно на Бормана, а если и работали, то начиная с какого времени, над какими вопросами, против кого конкретно. Шелленберг не боялся узнать, что его сотрудники работали на двух хозяев. Ему было важно составить себе картину того, что Борман знал о его «святая святых» — о его поисках мира.
Несколько сотрудников Шелленберга были посажены на эту работу. почти каждый час он осведомлялся о результатах. Ему неизменно отвечали: «Пока ничего интересного».

Назад | Первая страница | Предыдущий раздел | Начало | Следующий раздел | Последняя страница | Вперёд
Статьи | Знакомства | Языки | Штирлиц | Радио | Почта | Поиск | Программы | Windows | Одесса | О себе | Ссылки | Контакт
 © Игорь Калинин  2000-2006 Обращений к данной странице www.igorkalinin.com/stirlitz/17/06.ru.html