Юлиан Семенов

Семнадцать мгновений весны

12.2.1945 (03 ЧАСА 12 МИНУТ)

Забросив Эрвина домой, Штирлиц ехал очень медленно, потому что он уставал после каждого сеанса связи с Центром.
Дорога шла через лес. Ветер стих. Небо было чистым, звездным, высоким.
«Хотя, — продолжал рассуждать Штирлиц, — Москва права, допуская возможность переговоров. Даже если у них нет никаких конкретных данных, такой допуск возможен, поскольку он логичен. В Москве знают о той грызне, которая тут идет вокруг фюрера. Раньше эта грызня была целенаправлена: стать ближе к фюреру. Теперь возможен обратный процесс. Все они: и Геринг, и Борман, и Гиммлер, и Риббентроп — заинтересованы в том, чтобы сохранить рейх. Сепаратный мир для каждого из них — если кто-либо из них сможет его добиться — будет означать _л_и_ч_н_о_е_ спасение. Каждый из них думает о себе, но никак не о судьбах Германии и немцев. В данном случае пятьдесят миллионов немцев — лишь карты в их игре за себя. Пока он держат в своих руках армию, полицию, СС, они могут повернуть рейх куда угодно, лишь бы получить гарантии личной неприкосновенности…»
Острый луч света резанул глаза Штирлица. Он зажмурился и автоматически нажал на педаль тормоза. Из кустов выехали два мотоцикла СС. Они стали поперек дороги, и один из мотоциклистов направил на машину Штирлица автомат.
— Документы, — сказал мотоциклист.
Штирлиц протянул ему удостоверение и спросил:
— А в чем дело?
Мотоциклист посмотрел его удостоверение и, козырнув, ответил:
— Нас подняли по тревоге. Ищем радистов.
— Ну и как? — спросил Штирлиц, пряча удостоверение в карман. — Пока ничего?
— Ваша машина — первая.
— Хотите заглянуть в багажник? — улыбнулся Штирлиц.
Мотоциклисты засмеялись.
— Впереди две воронки, осторожнее, штандартенфюрер.
— Спасибо, — ответил Штирлиц. — Я всегда осторожен.
«Это после Эрвина, — понял он, — они перекрывают дороги на восток и на юг. В общем, довольно наивно, хотя в принципе правильно — если иметь дело с дилетантом, не знающем Германии».
«Вернемся к нашим баранам, — продолжал думать Штирлиц. — Впрочем, не такие уж они бараны, как их рисуют Кукрыниксы и Ефимов. Значит, отмычка, которую я для себя утверждаю: личная неприкосновенность в мире для Риббентропа, Геринга или Бормана. После того, как я отработаю высшие сферы рейха, следует самым внимательным образом присмотреться к Шпееру: человек, ведающий промышленностью Германии, не просто талантливый инженер; наверняка он серьезный политик, а этой фигурой, которая напрямую выходит к лидерам делового круга Запада, я еще толком-то не занимался».
Штирлиц остановил машину возле озера. Он не видел в темноте озера, но знал, что оно начинается за этими соснами. Он любил приезжать сюда летом, когда густой смоляной воздух был расчерчен желтыми стволами деревьев и белыми балками солнечных лучей, пробивавшихся сквозь игольчатые могучие кроны. Он тогда уходил в чащу, ложился в высокую траву и лежал недвижно часами. Поначалу ему казалось, что его тянет сюда оттого, что здесь тихо и безлюдно, и нет рядом шумных пляжей, и высокие желто-голубые сосны, и белый песок вокруг черного озера. Но потом Штирлиц нашел еще несколько таких же тихих, безлюдных мест вокруг Берлина — и дубовые перелески Науэна, и громадные леса возле Заксенхаузена, казавшиеся синими, особенно весной, в пору таяния снега, когда обнажалась бурая земля. Потом Штирлиц понял, что его тянуло именно к этому озеру, оттого, что вырос он на Волге, возле Гороховца, где были точно такие же желто-голубые сосны, и черные озерца в чащобе, прораставшие к середине лета зеленью. Это желание приехать к озерцу было в нем каким-то автоматическим, и порой Штирлиц боялся своего постоянного желания, ибо — чем дальше, тем больше — он уезжал отсюда расслабленным, размягченным, и его тянуло пить… Когда в двадцать втором году он ушел по заданию Дзержинского из Владивостока с остатками белой армии и поначалу работал по разложению эмиграции изнутри — в Японии, Маньчжурии и Китае, ему не было так трудно, потому что в этих азиатских странах ничто не напоминало ему дома: природа там изящней, миниатюрней, она аккуратна и чересчур красива. Когда же он получил задание из Центра переключиться на борьбу с нацистами, когда ему пришлось, «потеряв» паспорт, отправиться в Австралию, чтобы там в консульстве в Сиднее заявить о себе как о фон Штирлице, обворованном в Шанхае, он впервые испытал приступ ностальгии — в поездке на попутной машине из Сиднея в Канберру. Он ехал через громадные леса, и ему казалось, что он перенесся куда-то на Тамбовщину, но когда машина остановилась на семьдесят восьмой миле, возле бара, и он пошел побродить, пока его спутники ожидали сандвичей и кофе, он понял, что рощи эти совсем не те, что в России, — они эвкалиптовые, с пряным, особым, очень приятным, но совсем не родным запахом. Получив новый паспорт и проработав год в Сиднее у хозяина-немца, который финансово поддерживал нацистов, Штирлиц переехал по его просьбе в Нью-Йорк, там устроился на работу в германское консульство, вступил в члены НСДАП, там выполнял первые поручения секретной службы рейха. В Португалию его перевели уже официально — как офицера СД. Он там работал в торговой миссии до тех пор, пока не вспыхнул мятеж Франко в Испании. Тогда он появился в Бургосе в форме СД впервые в жизни. И с тех пор он жил большую часть времени в Берлине, выезжая в краткосрочные командировки: то в Токио (там перед войной он последний раз видел Зорге), то в Париж, то в Берн. И единственным местом, куда его тянуло, где бы он ни путешествовал, было это маленькое озерцо в сосновом лесу. Это место в Германии было его Россией, здесь он чувствовал себя дома, здесь он мог лежать часами на траве и смотреть на облака. Привыкший анализировать и события, и людей, и мельчайшие душевные повороты в самом себе, он вывел, что тяга именно в этот сосновый лес изначально логична и в этой тяге нет ничего мистического, необъяснимого. Он понял это, когда однажды уехал сюда на целый день, взяв приготовленный экономкой завтрак: несколько бутербродов с колбасой и сыром, флягу с молоком и термос с кофе. Он в тот день взял спиннинг — была пора щучьего жора — и две удочки. Штирлиц купил полкруга черного хлеба, чтобы прикормить карпа — в таких озерцах было много карпов, он знал это. Штирлиц раскрошил немного черного хлеба возле камышей, потом вернулся в лес, разложил на пледе свой завтрак — аккуратный, в целлофановых мешочках, похожий на бутафорию в витрине магазина. И вдруг, когда он налил в раздвижной синий стакан молока, ему стало скучно от этих витринных бутербродов, и он стал ломать черный хлеб и есть его большими кусками и запивать молоком, и ему стало сладостно-горько, но в то же время весело и беспокойно. Он вспомнил такую же траву, и такой же синий лес, и руки матери — он помнил только ее пальцы, длинные и ласковые, и такой же черный хлеб, и молоко в глиняной кружке, и осу, которая ужалила его в шею, и белый песок, и воду, к которой он кинулся, и смех матери, и тонкий писк мошки в предзакатном белом небе…
«Зачем я остановился? — подумал Штирлиц, медленно прохаживаясь по темному шоссе. — А, я хотел отдохнуть… Вот я и отдохнул. Не забыть бы завтра, когда поеду к Эрвину за ответом от Алекса, взять консервированного молока. Я наверняка забуду. Я сейчас должен положить молоко в машину, и обязательно на переднее сиденье».

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (ГИММЛЕР)

Гиммлер поднялся с кресла, отошел к окну: зимний лес был поразительно красив — снежные лапы искрились под лунным светом, тишина лежала над миром.
Гиммлер вдруг вспомнил, как он начал операцию против самого близкого фюреру человека — против Гесса. Правда, какую-то минуту Гиммлер был тогда на волоске от гибели: Гитлер был человеком парадоксальных решений. Гиммлер получил от своих людей кинопленку, на которой был заснят Гесс в туалете — он занимался онанизмом. Гиммлер немедленно поехал с этой пленкой к Гитлеру и прокрутил ее на экране. Фюрер рассвирепел. Была ночь, но он приказал вызвать к себе Геринга и Геббельса, а Гесса пригласить в приемную. Геринг приехал самым первым — очень бледный. Гиммлер знал, почему так испуган рейхсмаршал: у него проходил бурный роман с венской балеринкой. Гитлер попросил своих друзей посмотреть «эту гнусность Гесса». Геринг хохотал. Гитлер накинулся на него, «Нельзя же быть бессердечным человеком!» Он пригласил Гесса в кабинет, подбежал к нему и закричал:
— Ты грязный, вонючий негодяй! Ты грешишь онаном!
И Гиммлер, и Геринг, и Геббельс понимали, что они присутствуют при крушении исполина — второго человека партии.
— Да, — ответил Гесс неожиданно для всех очень спокойно. — Да, мой фюрер! Я не стану скрывать этого! Почему я делаю это? Почему я не сплю с актрисами? — Он не взглянул на Геббельса, и тот вжался в кресло (назревал скандал с его любовницей, чешской актрисой Бааровой). — Почему я не езжу на ночь в Вену, на представления балета? Потому что я живу только одним: партией! А партия и ты, Адольф, — для меня одно и то же! У меня нет времени на личную жизнь! Я живу один!
Гитлер обмяк, подошел к Гессу, неловко обнял его, потрепал по затылку. Гесс выиграл бой. Гиммлер затаился: он знал, что Гесс умеет мстить. Когда Гесс ушел, Гитлер сказал:
— Гиммлер, подберите ему жену. Я понимаю этого прелестного и верного движению человека. Покажите мне фотографии кандидаток: он примет мою рекомендацию.
Гиммлер понял: сейчас все может решить мгновенье. Дождавшись, когда Геринг и Геббельс разъехались по домам, Гиммлер сказал:
— Мой фюрер, вы спасли национал-социализму его верного борца. Мы все ценим подвижничество Гесса. Никто не смог бы так мудро решить его судьбу. Поэтому позвольте мне сейчас, не медля, привезти вам еще некоторые материалы. Вашим солдатам надо помочь так же, как вы помогли Гессу.
И он привез Гитлеру досье на вождя трудового фронта Лея. Тот был алкоголиком, его пьяные скандалы не были секретом ни для кого, кроме Гитлера. Гиммлер выложил досье на «бабельсбергского бычка» — Геббельса; его шальные связи с женщинами отнюдь не чистых кровей шокировали истинных национал-социалистов. Лег на стол Гитлеру в ту ночь и компрометирующий материал на Бормана.
— Нет, нет, — заступился Гитлер за Бормана, — у него много детей. Это сплетня.
Гиммлер не стал разубеждать Гитлера, но он заметил, с каким обостренным любопытством фюрер листал материалы, как он по нескольку раз прочитывал донесения агентов, и Гиммлер понял, что он выиграл фюрера — окончательно.
Десятилетний юбилей Гиммлера как вождя СС Гитлер приказал отметить по всей Германии. С этого дня все гаулейтеры — партийные вожди провинций — поняли, что Гиммлер — единственный человек после Гитлера, обладающий полнотой власти. Все местные организации партии начали посылать основную информацию в два адреса: и в штаб партии, к Гессу, и в канцелярию Гиммлера. Материалы, поступавшие Гиммлеру от особо доверенной группы агентов, не проходили через отделы, а сразу оседали в его личных бронированных архивах: это были компрометирующие данные на вождей партии. А в 1942 году Гиммлер положил в свой сейф первые компрометирующие документы на фюрера.
В сорок третьем году, после Сталинграда, он решился показать эти документы одному из своих ближайших друзей — доктору Керстену, лучшему врачу и массажисту рейха. Он тогда запер дверь и достал из сейфа историю болезни фюрера. Керстен от неожиданности опустился на диван — из врачебного дела со всей очевидностью явствовало: фюрер перенес жесточайший сифилис.
Пролистав все семьдесят страниц, Керстен тихо сказал:
— У него прогрессивный паралич в первой стадии… Он уже ненормален психически…
— Может быть, вы согласитесь лечить его? — спросил Гиммлер.
— Фюрер слишком опасно болен, чтобы менять врачей. Кто захочет его гибели — тот сменит его врачей…
Вот именно тогда Гиммлер дал молчаливое согласие начальнику своей политической разведки бригаденфюреру СС Вальтеру Шелленбергу прощупать западных союзников — в какой мере они готовы заключить почетный мир с Германией. Он следил за тем, как заговорщики из генеральской оппозиции вели свою игру с Алленом Даллесом, представителем американской разведки в Берне. Он особенно долго сидел над сообщением одного из заговорщиков: «Представители Запада с охотой склонялись к переговорам и к миру с рейхом из-за страха перед большевизмом, но имели опасения в отношении неустойчивого гения фюрера, которого они считали не заслуживающим доверия партнером по переговорам. Он ищут маленькую группу интеллигентных, трезвых и достойных доверия лиц, таких, как рейхсфюрер СС…»
«Я был жалким трусом, — продолжал думать Гиммлер, по-прежнему прислушиваясь к тишине соснового леса, — двадцатого июля сорок четвертого года, через пять часов после покушения на Гитлера, я мог бы стать фюрером Германии. У меня была возможность взять все в свои руки в Берлине, пока царили паника и хаос. У меня была возможность не бросать Гердлера в тюрьму, а послать его в Берн к Даллесу с предложением мира. Фюрера, Геббельса и Бормана расстрелять — как тогда, в тридцать четвертом, Штрассера. Пусть бы они тоже метались по комнате, и падали на пол, и молили о пощаде… Хотя нет… Гитлер бы никогда не молил. Впрочем, и Геббельс тоже. Молил бы о пощаде Борман. Он очень любит жизнь и в высшей мере трезво смотрит на мир… А я проявил малодушие, я вспоминал мои лучшие дни, проведенные возле фюрера, я оказался тяпкой… Во мне победили сантименты…»
Гиммлер тогда постарался выжать максимум выгод для себя лично из этого июльского проигрыша. Подавил путч в Берлине Геббельс, но Гиммлер вырвал у него победу. Он знал, на что бить. Фанатик Геббельс мог отдать свою победу, лишь оглушённый партийной фразеологией, им же рождённой, а потому с такой обостренной чувствительностью им же и воспринимаемой. Он объяснил Геббельсу необходимость немедленного возвеличивания роли СС в подавлении мятежа. «Мы должны объяснить народу, — говорил он Геббельсу, — что ни одно другое государство не могло бы столь решительно обезвредить банду наемных убийц, кроме нашего, имеющего героев СС».
В печати и по радио началась кампания, посвященная «подвигу СС». Фюрер тогда был особенно добр к Гиммлеру. И какое-то время Гиммлеру казалось, что генеральный проигрыш оборачивается выигрышем: особенно в день девятого ноября, когда фюрер, впервые в истории рейха, поручил ему, именно ему, рейхсфюреру СС, произнести вместо себя праздничную речь в Мюнхене.
Он и сейчас помнил — обостренно, жутковато — то сладостное ощущение, когда он поднялся на трибуну фюрера, а рядом с ним, но ниже, там, где при фюрере всегда стоял он, толпились Геббельс, Геринг, Риббентроп, Лей. И они аплодировали ему, и по его знаку вскидывали руку в партийном приветствии, и, угадывая паузы, начинали овацию, которую немедленно подхватывал весь зал. Пускай они ненавидели его, считали недостойным этой великой роли, пускай, но этика национал-социализма обязывала их перед лицом двух тысяч съехавшихся сюда гаулейтеров оказывать высшие почести партии ему, именно ему — Гиммлеру.
Борман… Ах, как он ненавидел Бормана! Именно Борман, обеспокоенный таким взлетом Гиммлера, сумел победить его. Он знал фюрера, как никто другой, знал, что если Гитлер любит человека и верит ему, то нельзя говорить об этом человеке ничего плохого. Поэтому Борман сказал фюреру:
— Надежды на армию сугубо сомнительны. Великое счастье нации, что у нас есть дивизии СС — надежда партии и национал-социализма. Только вождь СС, мой друг Гиммлер может взять на себя командование Восточным фронтом, группой армий «Висла». Только под его командованием СС и армии, подчиненные ему, отбросят русских и сокрушат их.
Гиммлер прилетел в ставку фюрера на следующий день. Он привез указ о том, что все гаулейтеры Германии, ранее подчинявшиеся Борману, теперь должны перейти в параллельное подчинение и к нему, рейхсфюреру СС. Он приготовил смертельный удар Борману. И даже несколько удивился той легкости, с какой фюрер утвердил это решение. Он все понял спустя минуту после того, как фюрер подписал бумагу.
— Я поздравляю вас, Гиммлер. Вы назначены главнокомандующим группой армий «Висла». Никто, кроме вас, не сможет разгромить большевистские полчища. Вы, и никто, кроме вас, не сможет наступить на горло Сталину и продиктовать ему мои условия мира!
Это был крах. Шел январь 1945 года, никаких надежд на победу не было. К черту эти сентиментальные иллюзии! Ставка одна: немедленный мир с Западом и совместная борьба против большевистских полчищ.
Гиммлер поблагодарил фюрера за столь высокое и почетное назначение и уехал к себе в ставку. Потом он был у Геринга — разговор не получился.
И вот он проснулся, и не может спать, и слушает тишину соснового леса, и боится позвонить дочери, брошенной им, потому что об этом может узнать Борман, и боится позвонить мальчикам и их матери, которую он любит, потому что боится скандала, — фюрер не прощает, как он говорит, «моральной нечистоплотности». Проклятый сифилитик… Моральная нечистоплотность… Гиммлер с ненавистью посмотрел на телефонный аппарат, машина, которую он создавал восемнадцать лет, сейчас сработала против него.
«Все, — сказал он себе, — все. Если я не начну борьбу за себя сейчас, не медля, я погиб».
Гиммлер мог предположить из агентурных сводок, что главнокомандующий группы войск в Италии фельдмаршал Кессельринг не будет возражать против переговоров с Западом. Об этом знали только Шелленберг и Гиммлер. Два агента, сообщившие об этом, были уничтожены: им устроили авиационную катастрофу, когда они возвращались к Кессельрингу. Из Италии — прямой путь в Швейцарию. А в Швейцарии сидит глава американской разведслужбы в Европе Аллен Даллес. Это уже серьезно. Это прямой контакт серьезных людей, тем более что друг Кессельринга, вождь СС в Италии — генерал Карл Вольф, верный Гиммлеру человек.
Гиммлер снял трубку телефона и сказал:
— Пожалуйста, срочно вызовите генерала Карла Вольфа.
Карл Вольф был начальником его личного штаба. Он верит ему. Вольф начнет переговоры с Западом от его, Гиммлера, имени.

РАССТАНОВКА СИЛ

Штирлиц и не думал «завязывать» никакой комбинации со Шлагом, когда пастора привели к нему на первый допрос: он выполнял приказ Шелленберга. Побеседовав с ним три дня, он проникся интересом к этому старому человеку, державшемуся с удивительным достоинством и детской наивностью.
Беседуя с пастором, знакомясь с досье, собранным на него, он все чаще задумывался о том, как мог пастор быть в будущем полезен для его дела.
Убедившись в том, что пастор не только ненавидит нацизм, не только готов оказать помощь существующему подполью — а в этом он точно убедился, прослушав его разговор с провокатором Клаусом, — Штирлиц отводил в своей будущей работе роль и для Шлага. Он только не решил еще для себя, как целесообразнее его использовать.
Штирлиц никогда не гадал наперед, как будут развиваться события в деталях. Часто он вспоминал эпизод: он вычитал это в поезде, когда пересекал Европу, отправляясь в Анкару, — эпизод врезался в память на всю жизнь. Однажды, писали дошлые литературоведы, Пушкина спросили, что будет с «прелестной Татьяной». «Спросите об этом у нее, я не знаю», — раздраженно ответил Пушкин. Штирлиц беседовал с математиками и физиками, особенно после того, как гестапо арестовало физика Рунге, занимавшегося атомной проблемой. Штирлиц интересовался, в какой мере теоретики науки заранее планируют открытие. «Это невозможно, — отвечали ему. — Мы лишь определяем направление поиска, все остальное — в процессе эксперимента».
В разведке все обстоит точно так же. Когда операция замышляется в слишком точных рамках, можно ожидать провала, нарушение хотя бы одной заранее обусловленной связи может повлечь за собой крушение главного. Увидеть возможности, нацелить себя на ту или иную узловую задачу, особенно когда работать приходится в одиночку, — так, считал Штирлиц, можно добиться успеха с большим вероятием.
«Итак, пастор, — сказал себе Штирлиц. — Займемся пастором. Он теперь, после того, как Клаус уничтожен, практически попал в мое бесконтрольное подчинение. Я докладывал Шелленбергу о том, что связей пастора с экс-канцлером Брюнингом установить не удалось, и он, судя по всему, потерял к старику интерес. Зато мой интерес к нему вырос после приказа Центра».

16.2.1945 (04 ЧАСА 45 МИНУТ)

(Из партийной характеристики на члена НСДАП с
1939 года Айсмана, оберштурмбаннфюрера СС (IV
отдел РСХА): «Истинный ариец. Характер —
приближающийся к нордическому, стойкий. С
товарищами по работе поддерживает хорошие
отношения. Безукоризненно выполняет служебный
долг. Беспощаден к врагам рейха. Спортсмен,
отмеченный призами на соревнованиях стрелков.
Связей, порочивших его, не имел. Отмечен наградами
рейхсфюрера СС…»)

Мюллер вызвал оберштурмбаннфюрера Айсмана поздно ночью: он поспал после коньяка Кальтенбруннера и чувствовал себя отдохнувшим.

«Действительно, этот коньяк какой-то особый, — думал он, массируя и шею большим и указательным пальцами правой руки. — От нашего трещит голова, а этот здорово облегчает. Затылок потрескивает от давления, не иначе, это в порядке вещей…»
Айсман посмотрел на Мюллера воспаленными глазами и улыбнулся своей обезоруживающей, детской улыбкой.
— У меня тоже раскалывается череп, — сказал он, — мечтаю о семи часах сна, как о манне небесной. Никогда не думал, что пытка бессонницей — самая страшная пытка.
— Мне один наш русский агент, в прошлом свирепый бандюга, рассказывал, что они в лагерях варили себе какой-то хитрый напиток из чая — чифир. Он и пьянит, и бодрит. Не попробовать ли нам? — Мюллер неожиданно засмеялся. — Все равно придется пить этот напиток у них в лагерях, так не пора ли заранее освоить технологию?
Мюллер верил Айсману, поэтому с ним он шутил зло и честно и так же разговаривал.
— Слушайте, — продолжал он, — тут какая-то непонятная каша заваривается. Меня сегодня вызвал шеф. Они все фантазеры, наши шефы… Им можно фантазировать — у них нет конкретной работы, а давать руководящие указания умеют даже шимпанзе в цирке… Понимаете, у него вырос огромный зуб на Штирлица…
— На кого?!
— Да, да, на Штирлица. Единственный человек в разведке Шелленберга, к которому я относился с симпатией. Не лизоблюд, спокойный мужик, без истерики и без показного рвения. Не очень-то я верю тем, кто вертится вокруг начальства и выступает без нужды на наших митингах… А он молчун. Я люблю молчунов… Если друг молчит — это друг. Ну, а уж если враг — так это враг. Я таких врагов уважаю. У них есть чему поучиться…
— Я знаю Штирлица восемь лет, — сказал Айсман, — я был с ним под Смоленском и видел его под бомбами: он высечен из кремня и стали.
Мюллер поморщился:
— Что это вас на метафоры потянуло? С усталости? Оставьте метафоры партийным бонзам. Мы, сыщики, должны мыслить существительными и глаголами: «он встретился», «она сказала», «он передал»… Вы что, не допускаете мысли…
— Нет, — ответил Айсман. — Я не могу поверить в нечестность Штирлица.
— Я тоже.
— Вероятно, надо будет тактично убедить в этом Кальтенбруннера.
— Зачем? — после паузы спросил Мюллер. — А если он хочет, чтобы Штирлиц был нечестным? Зачем его разубеждать? В конце концов, Штирлиц ведь не из нашей конторы. Он из шестого управления. Пусть Шелленберг попляшет…
— Шелленберг потребует доказательств. И вы знаете, что его в этом поддержит рейхсфюрер.
— Вы думаете?
— Убежден.
— Почему?
— Мне трудно доказать это. Я убежден, обергруппенфюрер.
Мюллер начал снова массировать затылок большим и указательным пальцами правой руки.
— Ну, а что делать?
Айсман пожал плечами:
— Лично я думаю, что следует быть до конца честным перед самим собой — это определит все дальнейшие действия и поступки.
— Действия и поступки — одно и то же, — заметил Мюллер. — Как же я завидую тем, кто выполняет приказ — и только! Как бы я хотел только выполнять приказы! «Быть честным»! Можно подумать, что я то и дело думаю, как бы мне быть нечестным. Пожалуйста, я предоставляю вам полную возможность быть честным: берите эти материалы, — Мюллер подвинул Айсману несколько папок с машинописным текстом, — и сделайте свое заключение. До конца честное. Я обопрусь на него, когда буду докладывать шефу о результатах инспекции.
— Почему именно я должен делать это, обергруппенфюрер? — спросил Айсман.
Мюллер засмеялся:
— А где же ваша честность, друг мой?! Где она? Всегда легко советовать другим — «будь честным». А каждый поодиночке думает, как бы свою нечестность вывернуть честностью… Как бы оправдать себя и свои действия. Разве я не прав?
— Я готов написать рапорт.
— Какой?
— Я напишу в рапорте, что знаю Штирлица много лет и готов дать за него любые ручательства.
Мюллер помолчал, поерзал в кресле, а потом подвинул Айсману листок бумаги.
— Пишите, — сказал он. — Валяйте.
Айсман достал ручку, долго обдумывал первую фразу, а потом написал своим каллиграфическим почерком: «Начальнику IV Управления РСХА обергруппенфюреру СС Мюллеру. Считая штандартенфюрера СС фон Штирлица истинным арийцем, преданным идеалам фюрера и НСДАП, прошу разрешить мне не заниматься инспекцией по его делам. Оберштурмбаннфюрер СС Айсман».
Мюллер промокнул бумагу, дважды перечитал ее и сказал негромко:
— Ну что ж… Молодец… Я всегда относился к вам с уважением и полным доверием. Сейчас я имел возможность убедиться еще раз в вашей высокой порядочности, Айсман.
— Благодарю вас.
— Меня вам нечего благодарить. Это я благодарю вас. Ладно. Вот вам эти три папки: составьте по ним благоприятный отзыв о работе Штирлица — не мне вас учить: искусство разведчика, тонкость следователя, мужество истинного национал-социалиста. Сколько вам на это потребуется времени?
Айсман пролистал дела и ответил:
— Чтобы все было красиво оформлено и документально подтверждено, я бы просил вас дать мне неделю.
— Пять дней от силы.
— Хорошо.
— И постарайтесь особо красиво показать Штирлица в его работе с этим пастором, — Мюллер ткнул пальцем в одну из папок. — Кальтенбруннер считает, что через священников сейчас кое-кто пытается установить связи с Западом: Ватикан и так далее…
— Хорошо.
— Ну, счастливо вам. Валяйте-ка домой и спите сладко.
Когда Айсман ушел, Мюллер положил его письмо в отдельную папку и долго сидел, задумавшись. А потом он вызвал другого своего сотрудника, оберштурмбаннфюрера Холтоффа.
— Послушайте, — сказал он, не предложив ему даже сесть: Холтофф был из молодых. — Я поручаю вам задание чрезвычайной секретности и важности.
— Слушаю, обергруппенфюрер…
«Этот будет рыть землю, — подумал Мюллер. — Этому наши игры еще нравятся, он пока еще в них купается. Этот нагородит черт те что… И хорошо… Будет чем торговаться с Шелленбергом».
— Вот что, — продолжал Мюллер. — Вам надлежит изучить эти дела: здесь работа штандартенфюрера Штирлица за последний год. Это дело, относящееся к оружию возмездия… то есть к атомному оружию… К физику Рунге… В общем, дело тухлое, но постарайтесь его покопать. Приходите ко мне, когда возникнут любые вопросы.
Когда Холтофф, несколько обескураженный, но старавшийся эту свою обескураженность скрыть, уходил из кабинета шефа гестапо, Мюллер остановил его и добавил:
— Поднимите еще несколько его ранних дел на фронте и посмотрите, не пересекались ли пути у Штирлица и Айсмана.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ (ДАЛЛЕС)

И гестапо, и абвер, и контрразведка Виши знали, что через Францию в тревожные дни лета 1942 года должен будет проехать какой-то американец. Гестапо и ведомство адмирала Канариса начали охоту за этим человеком.
На вокзалах и в стеклянных зданиях аэродромов дежурили секретные агенты, впиваясь глазами в каждого, кто как-то мог походить на американца.
Они не смогли поймать этого человека. Он умел исчезать в ресторанах и неожиданно появляться в самолетах. Умный, расчетливый, спокойный и храбрый, он обыграл немецкую службу безопасности, контрразведку Виши и чудом пробрался в конце 1942 года в нейтральную Швейцарию.
Человек был высок ростом. Человек неизменно держал во рту прямую английскую трубку, был немногословен, часто улыбался и покорял своих собеседников доброжелательной манерой внимательно выслушивать, остро пошутить и, если он был не прав, признать свою неправоту сразу же и открыто.
Вероятно, служба Гиммлера, Канариса и Петена, узнай она, кем был этот человек, приложила бы в десять раз больше стараний, чтобы заполучить его в свои руки. Этим человеком был Аллен Даллес, главный резидент Управления стратегических служб <УСС (Управления стратегических служб) — политическая разведка США в годы войны.> по Европе.
В Швейцарии о нем скоро стали говорить как о личном представителе президента Рузвельта.
Даллес опубликовал опровержение в прессе. Оно было странным. Он понял, что эта двойная реклама — и слух, и странное опровержение — пойдут ему на пользу. Он не ошибся: с первых же месяцев его пребывания в Берне к нему со всех сторон потянулись разные люди, из которых разведки мира обычно черпают свою агентуру.
Перед тем как широко развернуть работу, Даллес самым тщательным образом изучил материалы, собранные на его сотрудников.
— Здесь, в синей папке, — пояснял ему человек из ФБР, — все те, у кого есть родственники и близкие друзья в странах оси и в нейтральных странах. В этой папке — лица, рожденные в Германии и Европе, а также те, у кого родители — немцы. Здесь фамилии тех, с кем переписываются ваши сотрудники… А вот тут…
Даллес перебил его недоуменным вопросом:
— Какое все это имеет отношение к делу?
— Простите…
— Меня интересует следующее: являлся ли кто-нибудь из людей, сотрудничающих со мной, активистом «Германо-американского института» или нет? Является ли он членом компартии? Устойчив ли брак или жена истеричка, а муж в силу этого тяготеет к алкоголизму и мечтает послать к чертовой матери скандальный семейный очаг? А что касается родственников в Германии или Италии, то кто-то из моих дальних родичей осел в Германии еще в прошлом веке.
Когда ведомство Гиммлера смогло внедрить в дом Даллеса своего агента (милая, исполнительная кухарка, работавшая у Аллена Даллеса, была сотрудником Шестого управления службы имперской безопасности), Шелленберг и Гиммлер узнали от этого агента много важного и интересного.
Этот агент, например, сообщал, что настольной и, по-видимому, самой любимой книгой Аллена Даллеса является книга китайца Сунь-Цзы «Искусство войны». В это книге китайский теоретик излагал основы шпионажа, которые практиковались в Китае еще до нашей эры.
Агент гестапо смог сфотографировать библию с громадным количеством пометок на полях, сделанных американским разведчиком. В частности, он отметил для себя то место, где Иисус Навин послал двух человек в Иерихон, чтобы они там тайно все высмотрели. «И пришли они в дом блудницы Рааб». Это, как казалось Даллесу и как он говорил об этом друзьям, было первое свидетельство того, что сейчас называется у профессиональных разведчиков «явкой укрытия». Рааб скрыла шпионов у себя в доме, а потом вывела их из города, и израильтяне захватив Иерихон, истребили мечом все, оставив в живых одну только Рааб и ее семью. Именно тогда была установлена традиция вознаграждать тех, кто помогал разведке.
Одной из любимых книг Аллена Даллеса была книга Дефо «Робинзон Крузо». Также очень часто он возвращался к «Молль Флендерс» и к «Запискам о чумном годе». Эти книги писал один из великолепнейших разведчиков. Даниель Дефо был не только самостоятельным организатором крупной разведывательной сети; он стал первым шефом английской разведки, о чем мир узнал спустя много лет после его смерти.
Биография Даллеса-младшего была не очень-то приметной. Магистр искусств, он прошел путь дипломата, разведчика, политика, адвоката. Он дружил с генералом Гофманом, который первым, еще в 1919 году выдвинул теорию «броска на красный Восток». Он свергал правительства на Ближнем Востоке и приводил к власти диктатуры в Южной Америке, но делал это не в интересах Соединенных Штатов, — он служил нефтяным королям — Рокфеллеру и Мелону. В тридцатых годах Джон и Аллен Даллесы завязали тесные контакты с германскими концернами Тиссена, с «И.Г.Фарбениндустри», с концернами «Роберт Бош». Аллен Даллес стал представителем этих германских концернов в Америке. Перед началом второй мировой войны Даллес сделался директором «Шредер трест компани». Курт фон Шредер был группенфюрером СС, лично представленным фюреру Гиммлером. Аллен Даллес был на грани краха, когда началась война с нацистами. Его спасли патроны — Рокфеллеры и Мелоны. «Нам нужен человек, знающий Германию лучше нас. В конце концов, он гражданин Америки, а от ошибок в прошлом никто не был гарантирован». Именно Даллесу и были поручены интересы США в Европе.

17.2.1945 (10 ЧАСОВ 03 МИНУТЫ)

Когда обергруппенфюрер СС Вольф вышел из кабинета Гиммлера, рейхсфюрер долго сидел неподвижно. Не страх владел им сейчас, нет — так, во всяком случае, ему казалось. Просто первый раз в жизни он стал отступником. Он знал отступников, он даже не мешал им, наблюдая за тем, кто выйдет победителем в июле 44-го, но сейчас он сам вершил акт государственного предательства: за переговоры с врагом полагалось только одно наказание — смерть.
Карл Вольф возвращался в Италию для того чтобы вступить в прямой контакт с Даллесом — высший офицер СС с высшим разведчиком союзников.
Гиммлер по обычной своей манере снял очки — сегодня он был в очках без оправы, такие носят учителя в школе — и медленно начал протирать стекла замшевой тряпочкой. Он почувствовал, как в нем что-то изменилось. Он сразу и не понял, что в нем изменилось, а после улыбнулся. «Я начал двигаться, — понял он, — самое страшное — это мучительная оцепенелость, сродни ночному кошмару».
Он вызвал Шелленберга. Шеф политической разведки пришел к Гиммлеру через одну минуту — казалось, он сидел в приемной, а не у себя на третьем этаже.
— Вольф улетает для контакта с Даллесом, — сказал Гиммлер и хрустнул пальцами.
— Это мудро.
— Это безумие, Шелленберг, это безумие и авантюризм.
— Вы имеете в виду возможный провал?
— Я имею в виду целый комплекс проблем! Это вы, это все ваша работа! Вы меня подводили к этому шагу!
— Если Вольф провалится, то все материалы придут к нам.
— Они могут попасть сначала к в'енцу…
Шелленберг вопросительно взглянул на Гиммлера. Тот хмуро пояснил:
— К Кальтенбруннеру. И я не знаю, куда эти материалы отправятся потом: к Борману или ко мне. А вы знаете, что сделает Борман, как только он получит материал подобного рода. И вы можете представить, как прореагирует фюрер, когда он все увидит, да еще с пояснениями Бормана.
— Я анализировал и эту возможность.
Гиммлер досадливо поморщился. Ему сейчас хотелось одного — вернуть Вольфа и начисто забыть разговор с ним.
— Я анализировал и возможность, — повторил Шелленберг. — Во-первых, Вольф обязан разговаривать с Даллесом не от своего имени и тем более не от вашего, но от имени фельдмаршала Кессельринга, которому он подчинен в Италии. Он — заместитель командующего в Италии, он — вне вашего прямого подчинения…
Фельдмаршал Кессельринг был в свое время помощником Геринга по «Люфтваффе». Его все считали человеком Геринга.
— Это хорошо, — сказал Гиммлер. — Вы это продумали заранее или это вам сейчас пришло в голову?
— Это мне пришло в голову, как только я узнал о поездке Вольфа, — ответил Шелленберг. — Вы позволите мне закурить?
— Да, пожалуйста. — ответил Гиммлер.
Шелленберг закурил — с тридцать шестого года он курил только «Кэмэл» и никаких других сигарет не признавал. Однажды в сорок втором, после того, как Америка вступила в войну, его спросили: «Откуда у вас вражеские сигареты?» Шелленберг ответил: «Воистину — купишь американские сигареты — скажут, что продал родину…»
— Я продумал все возможности, — продолжал он, — даже самые неприятные.
— То есть? — насторожился Гиммлер. Он успокоился, он пришел в себя, появилась разумная перспектива, что ж еще может быть неприятного, если все так складно выстраивается?
— А что, если Кессельринг, а еще хуже — его покровитель Геринг смогут доказать в данном случае свое алиби?
— Мы не допустим этого. Озаботьтесь этим заранее.
— Мы — да, но Кальтенбруннер и Мюллер?
— Хорошо, хорошо, — устало сказал Гиммлер, — ну, а что вы предлагаете?
— Я предлагаю бить одним патроном двух вальдшнепов.
— Так не бывает, — ответил Гиммлер еще более усталым, потухшим голосом, — впрочем, я не охотник…
— Фюрер говорит, что союзники находятся на грани разрыва, не так ли? Следовательно, разрыв между ними — одна из наших главных задач? Как поступит Сталин, узнай он о сепаратных переговорах, которые ведет генерал Вольф с западными союзниками? Я не берусь судить, как именно он поступит, но в том, что это подтолкнет его к действиям, не сомневаюсь ни на минуту. Следовательно, поездка Вольфа, которую мы закодируем как большую дезинформацию Сталина, — это на благо фюрера. Наша легенда: переговоры — это блеф для Сталина! Так мы объясним фюреру операцию в случае ее провала.
Гиммлер поднялся со стула — он не любил кресел и всегда сидел на канцелярском старом стуле; отошел к окну и долго смотрел на развалины Берлина. Из школы шли ребята и весело смеялись. Две женщины катили перед собой коляски с малышами. Гиммлер вдруг подумал: «Я бы с радостью уехал в лес и там переночевал у костра. Какой же Вальтер умница, боже мой…»
— Я подумаю над тем, что вы сказали, — не оборачиваясь, заметил Гиммлер. Он хотел взять себе его победу. Шелленберг ее с радостью отдал бы рейхсфюреру — он всегда отдавал ему и Гейдриху свои победы.
— Вас будут интересовать детали или мелочи додумать мне самому? — спросил Шелленберг.
— Додумайте сами, — ответил Гиммлер, но, когда Шелленберг пошел к двери, он обернулся и спросил: — Собственно, в этом деле не должно быть мелочей. Что вы имеете в виду?
— Во-первых, операция прикрытия… То есть надо будет подставить чью-то фигуру, чужую, не нашу, для переговоров с Западом… А потом мы передадим материал об этом человеке фюреру. В случае надобности… Это будет победа нашей службы разведки: сорвали коварные замыслы врагов — так, по-моему, вещает Геббельс. Во-вторых, за Вольфом будут смотреть в Швейцарии тысячи глаз. Я хочу, чтобы за тысячей глаз западных союзников наблюдали еще пять-шесть моих людей. Вольф не будет знать о наших людях — они будут гнать информацию непосредственно мне. Это в довершение ко всему — третье алиби. В случае провала придется пожертвовать Вольфом, но материалы наблюдений за ним лягут в наши досье.
— В ваше, — поправил его Гиммлер, — в ваше досье.
«Я снова испугал его, — подумал Шелленберг, — эти детали его пугают. У него надо брать только согласие, а дальше все делать самому».
— Кого вы хотите туда отправить?
— У меня есть хорошие кандидаты, — ответил Шелленберг, — но это уже детали, которые я смогу решить, не отрывая вас от более важных дел.
В списке кандидатов для решения первой задачи у Шелленберга значился фон Штирлиц с его «подопечным» пастором.

17.2.1945 (10 ЧАСОВ 05 МИНУТ)

Утром, когда Эрвин должен был принять ответ из Центра, Штирлиц медленно ехал по улицам к его дому. На заднем сиденье лежал громоздкий проигрыватель: Эрвин по легенде был владельцем маленькой фирмы проигрывателей, это давало ему возможность много ездить по стране, обслуживая клиентов.
На улице был затор: впереди расчищали улицу после завала — во время ночной бомбежки обрушилась стена шестиэтажного дома, и рабочие дорожных отрядов вместе с полицейскими быстро и споро организовывали проезд транспорту.
Штирлиц обернулся: за его «хорьхом» уже стояло машин тридцать, не меньше. Молоденький паренек, шофер грузовика, крикнул Штирлицу:
— Если сейчас прилетят, вот катавасия начнется — и спрятаться некуда.
— Не налетят, — ответил Штирлиц, глянув на небо. Облака были низкие, судя по серо-черным закраинам — снеговые.
«Ночью было тепло, — подумал Штирлиц, — а сейчас похолодало — явно это к снегу».
Он отчего-то вспомнил давешнего астронома: «…Год неспокойного солнца. Все взаимосвязано на шарике. Мы все взаимосвязаны, шарик связан со светилом, светило с Галактикой, — Штирлиц вдруг усмехнулся. — Похоже на агентурную сеть гестапо…»
Шуцман, стоявший впереди, резко взмахнул рукой и гортанно крикнул:
— Проезжать!
«Нигде в мире, — отметил для себя Штирлиц, — полицейские не любят так командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас». Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. «А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю это народ и люблю эту страну. А может быть, действительно гитлеры приходят и уходят?»
Дальше дорога была открытой, и Штирлиц дал полный газ. Он знал, что крутые повороты сильно «едят» резину, он знал, что покрышки сейчас стали дефицитом, но все равно он очень любил крутые виражи, так, чтобы резина пищала и пела, а машина резко при этом кренилась, словно лодка во время шторма.
В Кепенике у поворота к дому Эрвина и Кэт стояло второе полицейское оцепление.
— Что там? — спросил Штирлиц.
— Разбита улица, — ответил молоденький бледный шуцман, — они бросили какую-то мощную торпеду.
Штирлиц почувствовал, как на лбу у него выступил пот.
«Точно, — вдруг понял он, — их дом тоже».
— Дом девять, — спросил он, — тоже?
— Да, разбили совершенно.
Штирлиц отогнал машину к тротуару и пошел по переулку направо. Дорогу ему преградил все тот же болезненный шуцман:
— Запрещено.
Штирлиц отвернул лацкан пиджака: там был жетон СД. Шуцман козырнул ему и сказал:
— Опасаются, нет ли здесь бомб замедленного действия…
— Значит, взлетим вместе, — ответил Штирлиц и пошел к руинам дома номер девять.
Он ощущал огромную, нечеловеческую усталость, но он знал, что идти он обязан своим обычным пружинистым шагом, и он так и шел — пружинисто, и на лице его была его обязательная, скептическая улыбка. А перед глазами стояла Кэт. Живот у нее был очень большой, округлый. «К девочке, — сказала она ему как-то. — Когда живот торчит огурцом — это к мальчику, а я обязательно рожу девицу».
— Все погибли? — спросил Штирлиц полицейского, который по-прежнему наблюдал за тем, как работали пожарные.
— Трудно сказать. Попало под утро, было много санитарных машин…
— Много вещей осталось?
— Не очень… Видите, какая каша…
Штирлиц помог плачущей женщине с ребенком оттащить от тротуара коляску и вернулся к машине.

17.2.1945 (10 ЧАСОВ 05 МИНУТ)

— Мамочка! — кричала Кэт. — Господи! Мама-а-а-а! Помогите кто-нибудь!
Он лежала на столе. Ее привезли в родильный дом контуженной: в двух местах у нее была пробита голова. Она и кричала-то какие-то бессвязные слова: жалобные, русские, рязанские.
Доктор, принявший мальчика, — горластого, сиплого, большого, сказал акушерке:
— Полька, а какого великана родила…
— Она не полька, — сказала акушерка.
— А кто? Русская? Или чешка?
— Она по паспорту немка, — ответила акушерка, — у нее в пальто был паспорт на имя Кэтрин Кин.
— Может быть, чужое пальто?
— Может быть, — согласилась акушерка. — Смотрите, какой роскошный карапуз — не меньше пяти килограммов. Просто красавец… Вы позвоните в гестапо или попозже позвоню я?
— Позвоните вы, — ответил доктор, — только попозже.

Назад | Первая страница | Предыдущий раздел | Начало | Следующий раздел | Последняя страница | Вперёд
Статьи | Знакомства | Языки | Штирлиц | Радио | Почта | Поиск | Программы | Windows | Одесса | О себе | Ссылки | Контакт
 © Игорь Калинин  4.7.2000 Обращений к данной странице www.igorkalinin.com/stirlitz/17/03.ru.html